Не зная подробностей, Ксения поняла главное — история с арестом надломила Николая. И если за его физическое здоровье она больше не волновалась, то его душевное здоровье вызывало у нее тревогу. Николай как будто утратил ко всему интерес; революция, составлявшая главный смысл его жизни, больше его не интересовала, а других смыслов он не нашел. Ксения видела, что в нем бродит лютая тоска, и хотела ему помочь, но он отвергал ее помощь и все больше замыкался в себе.
В глубине его души словно залегла обида и досада; и вот как-то, в один из мартовских вечеров, эта горечь вдруг поднялась и обернулась против Ксении.
— Зачем ты меня спасла? — в сердцах бросил Николай. — Разве не видишь — я жить не хочу. Нет больше смысла.
Слова Николая пронзили Ксению как лезвие.
— Но, Коля, так нельзя, разве можно так… — беспомощный протест проколотой иглой бабочки.
— У меня все отняли. Сил больше нет. Ничего не хочу, не знаю, как жить.
Лезвие вошло еще глубже.
— Коля, Бог дает нам силы только на один день, — Ксения взяла Николая за руку, как делала это в дни его болезни. — Ты просто устал, надо отдохнуть. Завтра все будет иначе. Ты все сможешь, со всем справишься.
Он вырвал руку и отвернулся от нее.
— Спокойной ночи, Коля, если я буду нужна — я рядом.
И была рядом — без упреков, обид и без надежды на то, что когда-нибудь он ее позовет или поблагодарит. Опять старалась не для себя — для него самого.
В марте она устроилась на службу машинисткой — кому-то из них следовало обеспечивать быт, зарабатывать деньги.
Как-то в начале апреля, вернувшись вечером домой, она заметила, что Николай открыл ей дверь так быстро, словно бы ждал ее прихода.
— Смотрел в окно, не идешь ли, — объяснил Николай, заметив ее вопрошающий взгляд. — Давай пить чай.
Ксения зашла к себе в комнату, бросила мимолетный взгляд в зеркало, пригладила волосы и внезапно смутилась, подумав, что Коля сегодня смотрит на нее как-то иначе, не так, как обычно.
В комнату вошел Николай.
— Ксюта, чем от тебя пахнет? Запах такой знакомый.
— Я сегодня впервые за долгое время подушилась духами, — призналась Ксения. — У нас с Олей были одни на двоих. Одинаковые.
Николай прижал ее к себе, вдохнул столь хорошо знакомый ему гвоздичный запах и накрыл Ксению губами, руками, благодарностью за свое спасение; и всей силой любви и обиды к той — другой.
Через пару месяцев Николай спросил:
— Ну что, Ксюта, пойдешь за меня замуж?
Она улыбнулась:
— Я за тобой, Коля, пойду хоть куда.
В мае они поженились. Свадьбы как таковой не было — ни гостей, ни застолья, ни поздравлений, вместо этого молодожены долго гуляли по городу, благо день случился солнечный, почти летний. Увидев на улице цветущую сирень, Николай сорвал ветку, протянул Ксении:
— Держи, жена.
Ксения зарылась лицом в сиреневое дурманящее чудо и вздохнула: как странно, еще недавно казалось, что мир рушится, погибает, а вот надо же — сирень! Несмотря ни на что, весна пришла, и все взошло, расцвело в срок, подчиняясь великим, могучим законам жизни.
Вечером дома Ксения приготовила скромный ужин из тех скудных продуктов, что были, и достала из закромов последнюю бутыль маминой наливки, которую хранила на случай особого праздника; она разлила по рюмочкам драгоценные рубиновые капли — воспоминания о прошлой жизни.
— За нас! — Коля залпом опрокинул рюмку.
Ксения же надолго застыла со своей наливкой — хотелось подольше растянуть напиток, вобравший в себя свет того, безоблачного, лета и тепло маминых рук. Она посмотрела на портреты родителей на стене: «Как жаль, что мама с папой не могут быть со мной в этот день, не узнают про нас с Колей!»; потом перевела взгляд на соседнюю фотографию, сделанную Сергеем Горчаковым в Павловске позапрошлым летом. С фотографии смотрели две девушки, сидящие на крылечке отчего дома: Оля и юная, еще не знающая о скорых потерях, прежняя Ксюта. Старшая сестра обнимает младшую за шею, смеется. Оля — белый сарафан, темная коса, нежный, кокетливый взгляд, адресованный фотографу, — ах, какая красивая! Ксения невольно подумала: «А что сказала бы Оля, узнай она о том, что мы с Колей поженились?»
Оля… С того самого дня, когда Ксения с матерью нашли на столе Олино письмецо, в котором она сообщала о своем отъезде, известий от Оли не было.