Новость о том, что Германия напала на Советский Союз, отозвалась в ее сердце огромной болью; а осенью сорок первого года она узнала о том, что Ленинград окружен немцами.
Ольга рыдала — ее любимый город детства осаждают враги, бомбят его, хотят уничтожить. Дворцовая площадь, Летний сад, серебро Невы и Фонтанки, Никольский собор, где их с Ксютой крестили… Ксюта, Коля, петербуржцы-ленинградцы, родненькие, держитесь!
В тот день Ольга (большая беда — верный путь к Храму!), впервые за свою эмигрантскую бытность, пошла в маленькую русскую церковь. Двадцать лет после разлуки с Сергеем она прожила без креста, но теперь купила простой, безыскусный, бесценный крестик и надела на шею, чтобы неустанно молиться.
Господи, спаси и сохрани этот город. Спаси и Сохрани!
Ленинград
Декабрь, 1941 год
Ксения знала свой город летним, раскаленным, с разгулявшимся на Фонтанке солнечным ветром; зеленым — утопающим в зелени прекрасных ленинградских пригородов; красным, революционным — заполненным красными кумачами, в реве красной бури, подхватившей и унесшей с земли сотни тысяч горожан; золотым — в сказочно красивых листопадах ранней осени; серым — бесприютным, с ветрами и давящим небом; серебряным, праздничным — с наряженными елками, рождественскими ярмарками, зимними катками и горками; но вот таким, как сейчас, она его прежде не знала. Этой зимой город превратился в белое, выстуженное пространство, в котором нет места живому, теплому, человеческому.
В белом пространстве трудно, невозможно жить, а обычные вещи, казавшиеся прежде такими простыми, сейчас требуют героических усилий.
Путь от дома до Фонтанки, который раньше Ксения пробегала за пять минут (девчонкой — проносилась вприпрыжку, девушкой — пролетала, часто напевая на бегу, женщиной — легко проходила, постукивая каблучками), теперь, жительницей блокадного Ленинграда, она преодолевает медленно. В ее теперешнем состоянии дорога от дома к полынье в реке, где в эту блокадную зиму ленинградцы набирают воду, оказывается такой долгой, словно речь идет о расстоянии в сотни километров.
Каждый день закутанная в платок Ксения берет ведро, ставит его на Танины детские саночки и, едва переставляя ноги, идет к Фонтанке за водой.
Ксения проходит мимо моста, где она этим летом прощалась с Колей, с Таней и ее другом, и в ослепительном сиянии морозного белого дня мост кажется ей переправой, по которой уходят ее близкие люди, а Фонтанка — рекой-разлучницей или Летой — рекой смерти.
Ксения на минуту останавливается, смотрит на мост, вон там, на середине моста, мальчик Олег обернулся и помахал ей.
Не надо было ему оборачиваться — говорят, плохая примета.
В октябре Ксения получила письмо от дочери.
«Дорогая мама, — писала Таня, — Олег не приедет к нам на дачу. Он погиб под Смоленском в конце августа. Как жаль, что вы не узнали его ближе и не успели полюбить. Он хотел стать океанографом, мечтал изучать мировой океан, а еще Олег увлекался минералами, собирал камни и писал фантастические романы в толстенных тетрадях. Он был близорукий, но на призывном пункте наврал, что у него отличное зрение, чтобы его взяли на фронт. Мне очень его не хватает, но я не хочу писать тебе о грустном. Мама, обо мне не беспокойся, береги себя. Я вернусь, и папа вернется, ты жди».
«Я жду, Таня, жду вас!» — шепчет Ксения. О своих близких она сейчас знает только, что Таня воюет на Западном фронте, а Колина часть стоит под Ленинградом, защищает город.
Снова и снова Ксения проговаривает письмо дочери, заученное наизусть, и будто слышит Танин голос — звонкий, задорный.
Спой нам, ветер, про славу и смелость,
Про ученых, героев, бойцов…
Она спускается к скованной льдом реке. Лед такой толстый, но вот под ним, в проруби, плещется черная горькая водица, которая хоть и похожа по виду на мертвую воду, на самом деле — живая вода, спасающая горожан. Значит, Фонтанка не только река смерти и забвения, но и река жизни.
«Ксюта, не рассуждай, набирай воду! А то так и замерзнешь со своими рассуждениями!» — звучит откуда-то строгий мамин голос.
Мама теперь часто с ней разговаривает, словно живет, звучит в ней — советует, оберегает, ругает иногда. Мама всегда была строгой, правда, Олечка ее все равно никогда не слушалась.
— Воду набирай и иди домой, — снова одергивает Ксению мама.