Ему долго никто не открывал. Он бился в дверь изо всех сил в надежде на то, что Ксюта откроет, и за открытой дверью протянется полоска света, означающая жизнь. С отчаянием, из последних уже сил снова стучал по двери. Открой, Ксюта, только открой!
Ксения не сразу услышала, что стучат; очнулась от сна, поплелась в коридор, распахнула дверь.
Увидев мужа, Ксения охнула и упала ему в ноги.
Николай поднял ее, повел в комнату; сбивчиво объяснил, что его отпустили в город на одну ночь, что утром он должен вернуться в часть, что у него все хорошо, и будет все хорошо, и что война скоро закончится, ты даже в этом не сомневайся, Ксюта.
Она, не веря в реальность происходящего, смотрела, как он торопливо выкладывает на стол содержимое своего вещмешка.
— Сухой паек, сухари, консервы, кусок сахара, — перечислял Николай.
Ксения боялась, что все это она видит во сне и что Коля может исчезнуть, раствориться в белом мороке зимней ночи. Но Коля был здесь, рядом — суетился, вложил ей в руки кусок хлеба, растапливал стоявшую на столе на кирпичах железную печурку, грел воду.
— Ешь, Ксюта, — приказал Николай, раскрывая принесенные консервы.
— Ты опять меня спасаешь, Коля, — улыбнулась Ксения. — Это уже было когда-то.
Огонь бился, потрескивал, наполнял комнату теплом, жизнью. Ксения вцепилась в Колину руку — не отпускать! Все еще боялась, что это сон и он прервется.
Коля что-то рассказывал ей — вспоминал старое житье-бытье, упоминал своих товарищей из части, потом вдруг кинулся к своему мешку.
— Знаешь, чем я тебя сейчас напою? Ты не поверишь! Будем пить кофе из корней одуванчика!
Ксения растерялась:
— Да где ж ты одуванчики нашел среди зимы, Колька?
— У нас в роте чудак один есть, работал в Ботаническом саду до войны, у него всякие травы есть. Я тебе сейчас сделаю, — захлопотал Коля, — вот увидишь — довольно вкусно выйдет!
Ксения отхлебнула горьковатый напиток, приготовленный мужем, размочила в нем сухарь — настоящее лакомство!
— К нам в часть мальчишка прибился, Вася Белкин, — пояснил Николай, — пятнадцать лет, сирота, теперь у нас как сын отряда. Так вот это он про кофе придумал. Он многое выдумывает, про море мечтает. Если выживу, говорит, на флот пойду, коком стану, буду при еде всегда и при море. Смешно, да?
Ксения кивнула — смешно.
— Этот Вася как начнет придумывать, какие он будет торты печь после войны, — Николай подлил Ксении еще кофе, — а мы его слушаем, представляем, аж живот сводит! Все время же есть охота!
— А как вы там… вообще? — робко спросила Ксения.
— Вообще — нормально, как на войне, — вздохнул Николай.
— Знаешь, а я вот теперь все время повторяю про себя такие слова: «С нами Бог и правда, наши враги повержены были и пали, а мы выстояли и стоим прямо».
— Кто так сказал — Партия? — Николай подбросил в печурку еще дощечек.
— Можно сказать, что Партия, — улыбнулась Ксения.
— Ну и правильно говорят, Ксюта, — Николай обнял ее. — Выстоим.
Они сидели у потрескивающей печурки и просто молчали, потом Коля попросил:
— Ксюта, а спой, как Таня пела. Про ветер!
Ксения вздохнула и слабеньким, девичьим голоском (мама всегда говорила, что у Оли голос — труба, а у Ксюты — колокольчик) запела:
Спой нам песню,
Чтоб в ней прозвучали
Все весенние песни земли…
— Голосочек у тебя, Ксюта, как из хрусталя, — Николай погладил прядь ее волос.
Он никогда не делал ей комплименты — не тот человек! — не признавался в любви, но вот сейчас…
— Ксюта, я хочу, чтобы ты знала, — сказал Николай, — я тебя, ты же знаешь, очень люблю.
Ксения смахнула слезу — его «люблю» долетело к ней спустя двадцать с лишним лет их совместной жизни. Припозднившаяся, но такая дорогая птица… Пусть посидит на плече, так страшно ее вспугнуть.
Потом они легли на кровать, в одежде, как были. Николай обнял Ксению и уснул.
— Устал ты, Колечка, отдохни, — прошептала Ксения.
Она лежала и думала, что было все: страсть, ревность, может, даже обида на Колю и на сестру, а вот отгорело все, очистилось и осталась только любовь; та самая, высшей, годами и страданиями закаленной пробы, когда за этого человека — хоть руку в этот самый огонь.