— Глаза у Маруси — цвета Фонтанки, — улыбалась Татьяна Николаевна, глядя на свою любимицу.
Маруся — ее солнечный луч, счастье, смысл.
С Марусей Татьяна Николаевна неожиданно для себя снова стала Таней, потому что внучка любила называть ее именно так.
Ради внучки она стала меньше работать — ей хотелось полностью отдавать себя Маше.
С самого детства девочка жила с ней в квартире на Фонтанке (Вера, будучи переводчиком, часто уезжала в командировки, старшие мальчики учились в Москве); а все лето Таня с внучкой проводили в Павловске.
…Таня с Марусей сидят на кривенькой высоченной скамеечке (для пятилетней Маруси эта скамеечка — как лестница в небо), смотрят на раскинувшийся зеленым морем, бескрайний луг.
От ветра трава вздымается, Маруся смеется, болтает ногами.
Глядя на лицо внучки, усыпанное веснушками, на это улыбающееся сероглазое будущее, Таня улыбается про себя: так хочется жить. Хочется дожить до осенних яблок, до нового снега, до свадебной фаты выросшей Маруси.
— Таня, читай! — требует Маруся.
И Таня читает внучке вслух детскую книжку английского писателя, которую перевела на русский язык Вера.
Вот дочитали до конца, перелистнули последнюю страницу.
— Теперь расскажи мне что-нибудь! — опять просит Маруся.
И Таня рассказывает девочке про один счастливый день из своей жизни, предваряющий тот — самый длинный в году.
— Был июнь, Муся, мой день рождения, я сдавала экзамен в консерватории, а когда вышла на улицу, то увидела, что меня ждут родители, и… еще один человек.
— Какой человек? — ревниво уточняет Маруся.
— Хороший. Очень хороший, — спустя паузу отвечает Таня.
— А пусть он на дачу к нам приезжает!
На миг у Тани перехватывает горло, но она успокаивается — научилась быть сдержанной за столько-то лет.
— Может быть когда-нибудь, Маруся, он и приедет. Как знать.
Белые лодочки облаков плывут по небу. Таня думает о чем-то своем, Маруся на минуту притихла — изучает облака. Вон верблюд плывет, будто из снега слепленный, а вон большой одуванчик… Ей быстро надоедает молчать, и она опять теребит бабушку.
— Таня, спой мне песню!
Таня улыбается — она никогда никому не поет, но своей ненаглядной Марусе…
А ну-ка, песню нам пропой,
Веселый ветер, веселый ветер!
Моря и горы ты обшарил все на свете
И все на свете песенки слыхал…
Маруся радуется, подпевает и так размахивает руками, что едва не падает со скамеечки, но Таня придерживает ее сильной рукой.
— А еще есть солнечный ветер, — говорит Маруся.
Таня вздрагивает:
— А откуда ты про него знаешь?
Маруся поводит загорелым плечиком:
— Слышала где-то.
Да-да, где-то это было, гуляет по свету такая фраза, и Таня ее слышала. Какая-то девочка придумала, запустила этот солнечный ветер в жизнь.
Таня поправляет внучке панаму, достает из сумки пирожки.
— Ешь, Маруся!
В мире тихо, плывут облака, где-то в садах наливаются яблоки, над землей стоит щедрый полдень. Зелено, цветасто, благодатно. Впереди еще половина лета — это же целая жизнь!
Таня с Марусей — два мира, два друга — сидят на скамеечке, никуда не торопятся.
И долгие годы потом повзрослевшей Маше казалось, что она так и сидит с бабушкой на той скамеечке посреди луга или на крылечке их дома, и свет бабушкиной сильной, как солнце в полдень самого счастливого лета, любви, освещает всю ее жизнь.
…Ее детство прошло в квартире на Фонтанке, и Маша навсегда полюбила атмосферу старого петербургского дома с бесконечными стеллажами книг, семейными фотографиями на стенах и с той особенной патиной времени, которая угадывалась во всем, даже в выщербленных ступенях древнего и темного, похожего на пещеру, парадного.
Бабушкина квартира, вообще говоря, была странная; иногда в ней словно бы кто-то ходил, вздыхал, отражался в большом зеркале, висевшем в гостиной. И если бабушка Таня ничего такого не видела и не слышала (хирург Свешникова вообще не верила ни во что мистическое), то Маша порой замечала вещи, которым сложно было найти материалистическое объяснение. Иногда Маша замечала, что страница ее книги перевернута, распахнутое ею окно кем-то притворено, а цветы из Павловского сада, небрежно расставленные в вазе, неожиданно организовались в изящный букет, словно их коснулась чья-то умелая рука.
С годами Маша привыкла к тому, что у всех квартиры как квартиры, а у них с Таней вот такая необычная, и перестала бояться необъяснимого, тем более что этот загадочный некто, кто бы он ни был, жил себе своей тихой параллельной жизнью, никому не докучая.