Ну да, конечно, они были в Петербурге с мамой и с Павликом лет десять назад, и тогда тоже была осень, и они шли вот так же вечером по Летнему саду, и все еще были живы.
— Марина, а чем ты вообще занимаешься? — напомнил о себе фотограф, возвращая ее в эту осень, горькую и безжалостную.
А чем она занимается? К уже имеющемуся коробу лжи добавить еще немного.
«Я — детский врач, а еще я пишу романы и немного рисую в альбомах, и… да к черту слова! Присядем на лавочку?»
Вот эта укромная скамеечка в пустой неосвещенной аллее как раз подойдет.
Она села к нему поближе — еще ближе. А потом потянулась к нему и внезапно (так что он от удивления едва не отшатнулся) поцеловала его — горячо и страстно.
Сильно, с чувством обнять его, разомкнуть его губы своими, бесстыдно проникнуть в него умелым языком и ложью — доверься мне!
Он, конечно, опешил, и Лине показалось, что сейчас он ее оттолкнет. Но она не отступила — чуть сильнее обхватила его за шею.
И он ответил на ее поцелуй.
Пару минут они изучали трещинки и вкус друг друга, целуясь, а когда остановились, она обольстительно улыбнулась (пружина снова заработала!):
— Милый, а ты не хочешь пригласить меня к себе домой?
И без слов, глазами, она пообещала ему: все будет долго, разнообразно, так, как ты хочешь!
— А мы не слишком торопимся?! — В его голосе были и недоверие, и холод.
В ту же секунду Лина поняла, что ее прицел дал сбой или что взятая ею верхняя нота вышла фальшивой. Это было равносильно тому, как если бы цирковая гимнастка сделала неосторожное движение и сорвалась с высоты. Лина поняла, что ошиблась — выбрала неверную тактику. Фотограф смотрел на нее холодно, изучающе, отстраненно. «Ах, нет, дорогой, ты оказывается не похотливый самец, а существо — кто бы мог подумать! — сложносочиненное! С тобой надо поосторожнее, потоньше. Побольше женственности, романтичности». С ним не получится быстро, наскоком, в данном случае не обойдешься красной помадой и кружевными трусами. С этим парнем понадобится время, его нужно будет приручить. Все это она поняла-просчитала за пару секунд. Она взглянула на него с некоторым удивлением. Может быть, впервые как на человека, а не как на цель-средство. Что ж, выходит, бывают и такие, как этот, как там его… Данила.
Значит, нужно ждать. Ладно, она ждала уже так долго — целую ледяную вечность, что сможет еще немного или много — сколько понадобится. Придется начать все сначала, с белого листа. Это как в настольных играх из ее детства, в которые они с Павликом любили играть — бросаешь фишку, продвигаешься на несколько ходов вперед, радуясь, что заветная цель и победа близко, и вдруг раз — выпавший кубик показывает, что тебе нужно вернуться назад, в самое начало. Твой результат обнулился, ты снова на старте и надо начинать все заново.
Лина вздохнула и сделала вид, что смутилась.
— Прости, Данила, знаешь, бывает, что я от волнения веду себя глупо. Просто… Просто ты мне понравился.
Она коснулась его руки и как будто нежно и робко переплела их пальцы. Он напрягся, но руки не отнял.
— Ты мне тоже нравишься, — спокойно сказал Данила. — Но я не люблю спешить. Все должно идти своим чередом, я считаю.
Лина внутренне усмехнулась: а ты серьезный парень, Данила Суворов. Молодец. Какой же ты, мать твою, молодец.
— Конечно, ты прав, — улыбнулась белая овечка Марина.
Все то время, что они гуляли по Саду, он пристально за ней наблюдал, подмечая мельчайшие детали, запоминая все, что она рассказывала о себе. Впрочем, говорила она скупо, словно бы стараясь не сказать лишнего. Однако же он заметил, что его спутница умна и прекрасно образована.
Мимоходом Марина сообщила, что знает несколько иностранных языков, и они даже перекинулись парой фраз на французском и английском, которые Данила сумел выучить за годы своих зарубежных поездок. Она упомянула, что играет на фортепиано и что когда-то училась в художественной школе. Но когда он спросил ее, кто она по профессии — девушка отмахнулась и не стала вдаваться в подробности. И было еще кое-что, его удивившее. Они заговорили о Петербурге, о расхожих стереотипах, связанных с городом, о том, что Петербург считают городом мертвых, и Марина вздохнула:
— А что мертвые? Они всегда рядом с нами.
Данила улыбнулся — будь он чувствительной барышней, то счел бы, что фраза эта прозвучала, пожалуй, зловеще.
У нее был странный, обволакивающий парфюм, который длинным шлейфом тянулся за ней по осенним аллеям. Данила чувствовал его как нечто плотное и осязаемое.
Сгущающиеся осенние сумерки, красивая незнакомка в черном платье, звуки джаза — странное приключение. В Марине было что-то и отталкивающее, и невообразимо привлекательное. И когда она — сама! — вдруг прильнула к нему, впилась в его губы с такой страстью, как будто это последний поцелуй в ее жизни, он растерялся. Глупая ситуация — не отталкивать же ее, черт побери. В конце концов, чего хочет женщина, того хочет Бог. В этом смысле фотограф Суворов был истинным джентльменом. Он был джентльменом и во всех прочих смыслах, поэтому, когда она недвусмысленно предложила ему поехать к нему домой, он честно сказал ей, что не любит такой быстрой езды и что надо бы сбавить обороты.