После завтрака, предупредив, что они уйдут на весь день, Леша с Теоной на велосипедах уехали в парк.
А кривенькая прикольная лавочка так и стояла в поле, словно ждала их все это время. И вот — луг с разнотравьем и многоцветьем, солнце, то выходящее на сцену, то прячущееся за облака, словно бы оно решило поиграть в прятки, и уплывающее на осенней пироге лето.
И где-то далеко в небе пролетел самолет. Жизнь как она есть.
Лешу разморило, и (он и сам не понял как) его голова оказалась на плече Теи. А Тея что ж, хоть у Белкина и тяжелая башка, но не отстранилась — пусть человек отдыхает! Она была не против, что он сейчас так близко, чуть не глаза в глаза, губы в губы.
Долго так сидели — пару часов и целую безмятежную вечность. А потом оседлали велосипедных коней и погнали в лес — тот, что поглуше, поинтереснее, уже не парковый, а густой, берендеевский. И вот там на полянке они остановились, запрокинули головы вверх и поплыли в небе, которое пронзали вековые, корабельные сосны.
— Слышишь? — встрепенулся Леша. — Это же кукушка!
Теона прислушалась: и впрямь, где-то совсем рядом куковала кукушка.
— Кукушечка, скажи, сколько мне жить осталось? — весело прокричал Леша.
Теоне почему-то захотелось крикнуть: не надо, Лешка, не надо! Зажать ему рот рукой, но вот не успела.
— Сколько мне жить осталось? — повторил Леша.
И кукушка, словно ждала этого вопроса, прокричала короткое «ку» и споткнулась так резко, словно бы ее оборвали.
— Вот дура, — усмехнулся Леша. — Все, что ли?
Теона замерла и ждала: ну же, ну?
Над лесом повисла тишина. Никого вокруг, кукушка и та улетела, успев недобро пошутить на прощание.
— Выходит, что все. Ну спасибо, кукушечка! Ладно, я не суеверный, — пожал плечами Леша. — Поехали.
Леша подготовил для Теи сюрприз — он захватил с собой в Павловск небесный фонарик, чтобы потом запустить его в ночное небо.
Где-то в полночь, на переломе лета и осени они стояли на берегу старого пруда, в котором отражались луна и сотни звезд. Леша снарядил фонарик в долгое путешествие и протянул веревочку Тее: отпускай!
Фонарик бился у Теи в руках, как прирученный зверек, и ей было жаль отпускать его, как и жаль расставаться с этим летом. Но вот рука дрогнула и отпустила зверька на волю. Осенний ветер подхватил фонарик и понес его. Фонарик полетел в ночное августовское небо — из лета в осень.
Леша и Теона молчали. И такая была в этих минутах переполненность светлой печалью, летним теплом и осенней уже грустью, что от избытка чувств Леша вдруг потянулся к губам Теи. А губы у Теи теплые-теплые — не оторвешься.
Небесный фонарик летел над прудом, деревьями, парком. И лето улетало птицей под облака, куда-то в край уже отлетевших лет. А Леша с Теоной провожали его в путь. Ничего не поделаешь — просто вышел срок этому лету, как всему на свете.
Леша обнял Теону:
— Ну все! Тебе наша весна не нравилась? Ну так скоро познакомишься с петербургской осенью.
И так вздохнул, что Теона поняла: петербургская осень — это вам не шутки, тут уж все будет серьезно.
КНИГА 1. ЧАСТЬ 2. ГЛАВА 11
ГЛАВА 11
НА КРАЮ ОСЕНИ
Осень выдалась ранней — уже в середине сентября заполыхали деревья, подули ветра. Словно бы кто-то переключил скорости, и все убыстрилось.
Вот и отношения Лины с фотографом развивались быстро — они встречались, гуляли почти каждый день, когда она не работала. Она чувствовала, что все ближе к своей цели, и ничто другое ее не интересовало. Кроме одного.
Лина предполагала, что заведующий отделением, в котором она работала, однажды затронет эту тему, но когда это все-таки случилось, поняла, что оказалась не готова к разговору.
— Послушай, такое дело, — начал пожилой, усталый, много повидавший на своем веку заведующий. — Я насчет мальчика. Знаю, как ты к нему привязана, но ты же понимаешь, что мы не можем держать его здесь вечно. У нас ведь не детский дом. Я должен его выписывать.
— Но его некуда забирать, — вскинулась Лина, — вернуть отцу-алкашу нельзя, а больше вариантов нет.
Заведующий вздохнул:
— Ну раз других вариантов нет, то о чем разговор? Пусть им занимаются органы опеки. И не смотри на меня так. Знаешь, когда-то я понял одну вещь. Если хочешь помочь, но не можешь — сожми себя в кулак и проходи мимо. Потому что зачастую наше желание помочь, если к нему в комплекте не прилагаются возможности для оказания этой самой помощи, причиняют всем еще больший вред, чем бездействие.
Лина кивнула — да, все верно! и молча вышла из кабинета коллеги.