Вечер за вечером, ночь за ночью, осень пиликала на своей скрипочке дождей, рвала листья, поджигала ритуальные костры, а где-то за горизонтом собирались уже северные ветра, разгоняли-ускоряли грядущую зиму. А в странном городе, за всю свою историю перевидавшем сотни тысяч ритуальных костров, в старом доме, в большой квартире, похожей на пещеру (как все квартиры в старых петербургских домах), две души прибились друг к другу, может, в поисках тепла, или какого-то смысла, или просто потому что когда по улицам бродит осень, грозящая обернуться скорой зимой, людям все-таки лучше держаться рядом.
Их осенние вечера собирались как осенние листья в гербарий — резной дубовый, кленовый багряный, и добавим немного рябиновых. Иногда из парка они приносили домой осенние букеты листьев. И эти листья можно было читать по их прожилкам, как чьи-то письма о подступающей зиме с ее стужей и долгими-долгими — ах, до весны доживет не каждый из нас! — снегами.
Данила серьезно рассказывал ей, что листья как цветы — они все разные. «Вот, смотри, есть листья в форме сердечка или в форме щита, в форме ромба, округлые или острые, мелкие и очень крупные — как ладонь человека, протянутая тебе навстречу…»
И вот однажды, в один из особенно промозглых дождливых вечеров, когда Данила рассказывал ей про разноцветную лиственную почту, Лина на него засмотрелась: сильные руки, выпирающие из-под футболки мышцы, рыжеватая щетина небритой щеки, волнистые волосы. И ей захотелось зарыться лицом в его волосы, почувствовать уже ставший родным запах, прислониться к его лицу своим, и чтобы губы к губам, и — опрокинуться в океан нежности и забыть обо всем на свете.
…Лежали, слушали дождь.
— Заметь, ты сама этого захотела, — шепнул Данила, нарушив дождевое соло. — А я крепился — настоящий кремень!
— Да ты тоже вроде был не против, — усмехнулась Лина.
А кроме секса и животной страсти может быть еще и нежность. Это вообще не противоположные и не исключающие друг друга понятия.
Ее голова лежала на его груди, и Лина невольно сравнила ту их первую близость и сегодняшнюю. Тогда она резко, болезненно чувствовала насколько противоестественным было то, что произошло между ними — никому не нужный секс, вызывающий стеснение и желание немедленно разбежаться, оттолкнуться друг от друга в разные стороны и забыть об этом случайном эпизоде. И в этот раз, когда во всем, что случилось между ними, есть такая чистота и радость, что ими можно оправдать и возвеличить что угодно.
Она слышала, как бьется сердце Данилы. Ей вдруг вспомнилось, как он рассказывал о том, что Леша советовал ему начертить магический круг защиты. И подумалось, что когда она рядом с Данилой, сам факт его присутствия и есть та самая волшебная, ограждающая от всего плохого черта, за которую никакие беды и никакие враги не смогут просочиться.
Как странно… Эту ее нечаянную, нежданную любовь, кто-то — словно бы ради шутки или ей в утешение?! — нарисовал самой чистой акварелью.
Данила спал, а Лина сидела на подоконнике, завернувшись в свой любимый клетчатый плед. В городе бушевал ветер, в окнах «Экипажа» было темно, на улицах ни души; только мимо кофейни прошел мужчина с прической самурая, в сопровождении рыжей собаки-корги, и скрылся в ночи.
Спал город, спал возлюбленный Лины.
Лина не спала — мысли и чувства теснили друг друга. Какой странный жизненный кульбит — из уральского города судьба привела ее в центр Петербурга, столкнула с этим мужчиной и послала нежданную любовь.
И вот теперь она смотрит в это окно, в бессонную ночь — неспящий часовой осени. Изрядно растерявшийся часовой, переставший понимать, в чем его долг и предназначение. А правда, в чем оно — в том, чтобы отомстить за своих любимых умерших, или в том, чтобы в память о них остаться здесь и быть — вопреки всему — счастливой?
В очередной раз за последнее время Лина подумала о Лёне. Где он сейчас, что с ним? Как ему живется в детском доме? Его рисунок с домиком про счастье, которого заслуживает каждый человек, так и лежал в ее сумке. И всякий раз раскрывая его, Лина словно видела глаза Лёни, полные укора и надежды.