Из чего родилась эта миниатюра? Из детства Теоны, ее светлейших, легчайших воспоминаний, из зелени и солнца Тбилиси, из песен, что пели на застольях в старых дворах, из «возраста умудренной печали» ее бабушки и деда, так много вложивших в свою обожаемую внучку, из первой, нескладной, но такой искренней любви девочки Теоны, из разочарования, ревности и боли и понимания того, что надо отпустить — отдать, как бы ни было трудно, и из последующего утешения. Коротенький спектакль, длиною всего-то в пятнадцать минут, но в эти минуты вместилась вся жизнь.
В финале к Теоне подошла Лина и подарила ей огромный букет желтых хризантем.
Теона зашла в свое закулисье, в подсобку кофейни, и перевела дух. Что ж — кажется, все прошло неплохо. В подсобку забежал взволнованный Леша, у него были подозрительно влажные глаза.
— Я понял, — забормотал Леша, — он умер, да? А она переживала. А потом и она умерла? В общем, все умерли, да?
— Ты очень понятливый, Белкин! — улыбнулась Теона.
— На Новый год надо обязательно устроить еще один спектакль! — убежденно сказал Леша. — Только давай на Новый год что-нибудь повеселее?
Леша потянул ее за собой:
— Идем, там намечается кое-что еще.
В зале Никита разрезал огромный пирог «Двенадцатой ночи» и разносил всем напитки.
Леша вышел на середину зала и объявил:
— Не расходимся! Нас ждет вторая часть вечера!
А дальше произошло то, что в книгах или в фильмах называют «рояль в кустах». В зал вошла та самая группа музыкантов, которых приглашала Теона. И Леша со смущенным, но весьма довольным видом подмигнул Теоне и объявил в микрофон: «Во второй части нашего вечера мы услышим выступление классной группы…»
Теона покачала головой: «Ты все придумал, Белкин! Наврал про отмену концерта, чтобы заставить меня выступить!» Но почему-то ей не хотелось ругать Лешу за его хитрость. Напротив, ей захотелось потом поблагодарить его: «Знаешь, Белкин, ты, конечно, хитрый гад, но почему-то от этого всем только хорошо…»
Одна из музыкантш достала скрипку, другая, певица в черном вечернем платье, встала к микрофону, а бородатый парень-пианист подошел к роялю.
Рояль Ники, как грустное животное, оставленное своей хозяйкой, уже пару лет стоял в углу зала, накрытый покрывалом — томился, печалился, но теперь настал его звездный час! Леша эффектно сдернул покрывало; музыкант тронул клавиши, рояль чуть робко, неуверенно отозвался, и — понеслось! В этом концерте было нечто, роднившее его с маленьким спектаклем Теоны — одна и та же сила абсолютной искренности. Спектакль Теоны был ее рассказом о мире, а джаз, что играли ребята — их способом постижения мира, их диалогом с миром. В этой музыке была та самая квантовость, которой пронизана наша жизнь с ее полной непредсказуемостью, гениальная, шальная импровизация, радость, драйв, (или, как сказал бы Лешин дед, «хмелек»), одним словом, то самое волшебное ощущение пяти сантиметров над землей, когда мы все понимаем, что тоже умеем летать.
Музыканты жгли, певица пела, виртуозно играя на чувствах зрителей, как ее коллега-скрипачка на своей пронзительной, рыдающей скрипке. Рояль Ники плакал, смеялся, брал самые верхние ноты, пугающе замирал, уходя вниз регистра, и звучал так проникновенно, что где-то далеко во Франции его хозяйка Ника сейчас что-то такое почувствовала, подошла к окну и долго стояла всматриваясь-вслушиваясь во что-то понятное только ей. Эта музыка способна была исцелять и дарить людям чистую субстанцию радости. Теона в такт ей поводила плечами, Лина улыбалась (хотя бы сейчас, на этот час — отпустив свои печали), Манана постукивала ногой, а Леша Белкин чувствовал, как ухает, волнуется от любви его сердце.
Пара часов драйва и сумасшедшей энергии, и вот — рояль стих, скрипка отзвучала, музыканты откланялись, гости расходились.
Последними уходили свои — подходили к Леше с Теоной, благодарили их, обнимали, словно бы это был какой-то их персональный праздник.
И, наконец, в ночной кофейне остались двое. Он и она (кошка — пеструха не в счет).