Бедняга Белкин, конечно, отчаянно скучал в больнице. Он начинал ждать Теону, как только за ней закрывалась дверь. Дни в больнице тянулись настолько тягостно, что он чувствовал себя попавшим в какую-то липкую паутину.
Но если Леше его дни казались невыносимо монотонными, то у Теоны все было иначе. Она теперь крутилась как белка в колесе. «Так, что там сегодня по Лешкиному списку? Заказать у поставщиков продукты, найти елочные букеты, и сегодня мы запускаем в меню легкие, здоровые завтраки (Манана, не надо на меня так смотреть!) и овощные соки. В четверг у нас джазовый концерт и киновечер в выходные».
Кофейня теперь была полностью на Теоне. Девушке пришлось встать за штурвал «Экипажа» и управлять им. Разрываясь между кофейней и больницей, она все же справлялась, потому что ей хотелось, чтобы Леша, вернувшись в кофейню, увидел, что здесь полный порядок.
Иногда к ней заходила Лина и всегда предлагала помочь.
В последние дни Теона не могла не заметить, что Лина кажется грустной. Конечно, ее и раньше нельзя было назвать самой веселой девушкой на свете, но все-таки рядом с Данилой она расцвела, и вдруг в ней что-то будто опять сломалось. А в этот вечер она была особенно печальна.
— У вас с Данилой все в порядке? — не выдержала Теона.
Лина промолчала и перевела разговор на другую тему. Прощаясь и уходя из «Экипажа», она вдруг вернулась, подошла к Теоне и — неожиданный эмоциональный порыв при ее сдержанном характере — обняла ее.
— Я очень рада, что узнала тебя и Лешу. Передавай ему от меня привет!
И вроде ничто не предвещало трагедии, но у Теоны почему-то сжалось сердце, словно она видела Лину в последний раз.
— Мы что сейчас — прощаемся? — запротестовала Теона. — Белкину сама потом передашь привет.
Лина кивнула — ладно, я пойду.
На следующий день, когда Теона разносила кофе посетителям, в кофейню вбежал Данила. У него был такой взволнованный вид, что Теона испугалась.
— Что случилось?!
— Лина пропала, — сказал Данила.
Любовь не спрашивает — прилетает, как стрела, бьет в цель, и твой мир меняется навсегда — ничто уже не будет так, как раньше.
Любовь к странному, не похожему ни на кого фотографу заставила Лину изменить русло своей судьбы. Впервые после давней трагедии, когда-то перечеркнувшей ее жизнь, ей захотелось быть счастливой, делать счастливыми других людей, не мстить и разрушать, а созидать. На какое-то время она поверила, что и для нее это возможно. Она даже узнала, в каком детском доме находится Лёня, и представляла, как однажды она придет за ним и попросит у него прощения.
Как раненая уточка из старой детской сказки, она осталась на зимовье, в доме Данилы, потому что у нее больше не было сил сражаться с призраками прошлого — ей нужна была передышка и человеческое тепло. Но хотя этот мужчина окружил ее заботой и любовью, даже он не мог помочь ей избавиться от опасных мыслей и призраков прошлого. Два полюса ее жизни: на одном любовь и будущее, на другом месть и прошлое, между ними — растерянная женщина. Лина надеялась на то, что со временем любовь к Даниле сможет вытеснить ее ненависть к Виктору и она сможет успокоиться и смириться, однако ненависть к человеку, погубившему ее близких людей, не гасла.
Жизнь — не компьютерная игра, в которой Лина могла уничтожать врага снова и снова, отказывая ему в прощении. В реальности ее враг так ни за что и не ответил. И думая об этом, и всякий раз проходя мимо двери Виктора, она сжималась от страха и гнева. Только сила любви Данилы удерживала ее на краю, спасала от необратимого рокового решения. Пока Данила был рядом, Лина успокаивалась (она даже перестала пить антидепрессанты, на которых сидела много лет). У нее был месяц счастья: прогулки с Данилой в парке, ночи любви, прекрасные вечера в «Экипаже», дружба с Теоной и Лешей; новая жизнь, в которой она чувствовала себя почти счастливой. А потом все стало рушиться.
Данила все чаще стал оставлять ее одну. Бывало так, что он уходил с утра и возвращался поздно вечером. Потом он стал приходить за полночь, а однажды и вовсе не пришел ночевать. Она спрашивала, куда он уходит, почему задержался; он говорил, что много работает, снимает много ночной натуры. При этом в его глазах было что-то такое (фотограф Суворов ложь органически не любил и врать не умел), что она понимала — не в работе дело, не работа заставляет его уходить из дома. В итоге, задыхаясь от тоски (ну здравствуй, старая подружка!), Лина проводила долгие часы наедине с собой и додумывала — объясняла себе поступки и чувства Данилы. В голове безжалостно крутилось: «Он тяготится мной. Ему надоели наши отношения и я сама. Да и что в этом странного? Разве могло быть иначе? Он — успешный, умный, востребованный, и на контрасте я — жалкая, сломанная, душа в шрамах. Что я могу ему дать?»