— Так прямо и не шли? — улыбнулся Тилль. — Я думал, проститутки не ломаются.
— Да я не об этом, — Рихард раздражённо махнул рукой. — В этом плане у них всё хорошо, а вот рассказывать ничего не хотели.
— Так это не удивительно, им платят не за разговоры, — Тилль подмигнул, отпил пива, вытер губы салфеткой. — Хотя я ничего не платил, так что всё справедливо.
— Почему не платил? — Рихард удивлённо поднял на друга глаза и тут увидел, что к ним направляется Оливер в компании с каким-то бородатым крепким мужчиной в светлом дорогом костюме. — А вот и Олли с другом.
Тилль обернулся и помахал им рукой. Ридель улыбнулся, кивнул головой и, подойдя к столику, сказал:
— Рано вы, — повернувшись к мужчине, он представил его. — Это мой друг Гордон Баум, я говорил вам, он работает в Бундестаге. Гордон, это Тилль и Рихард.
После рукопожатий все уселись: Гордон рядом с Тиллем, Ридель напротив него, справа от Круспе. Рихард отпил кофе и украдкой посмотрел на Гордона. Ему почему-то казалось, что работник Бундестага должен выглядеть немного иначе. У Баума были густые чёрные длинные вьющиеся волосы, собранные в растрёпанный хвост на затылке, густая, и тоже словно какая-то неухоженная, борода. Непропорционально длинный, острый нос с большими волосатыми ноздрями, узкий, чрезвычайно длинный рот и маленькие, на выкате, тёмные глаза. Брови были чёрными, густыми и срослись на переносице, что придавало лицу сердитое выражение. При этом одет он был дорого и со вкусом. Когда Гордон заговорил, Рихард удивился ещё больше. У Гордона был мягкий голос и идеальный выговор уроженца Берлина.
— Я ливанский еврей, с армянскими корнями, — сказал он, словно желая сразу расставить все точки над «i». — Мой прадед был армянином, жил в Ереване, но потом женился на ливанке и эмигрировал. Родился я в Ливане, но в детстве родители переехали в Берлин. Мне говорили, что я никогда не стану здесь кем-то, но, видимо, они ошиблись.
Оливер виновато улыбнулся и посмотрел на Тилля, словно извиняясь за прямолинейность друга.
— Я всегда хотел только справедливости, моя предвыборная программа направлена на улучшение жизни народа. На то, чтобы каждому в этой стране было хорошо: и коренным немцам, и таким, как я, эмигрантам. А ваш депутат — сволочь и карьерист. Ему нужна власть ради власти, власть ради денег, власть ради влияния. Вы знаете, что он педофил? — Гордон смотрел прямо на Рихарда, тот кивнул головой.
— Знаете?! Так почему же вы голосуете за него, почему же не хотите того, чтобы такие, как он, понесли наказание за свои проделки? — Баум прожигал Рихарда взглядом тёмных глаз. Круспе смутился и пожал плечами.
— Мы не голосовали за него, — отозвался Тилль, но Баум даже не взглянул на вокалиста и продолжил.
— Этот извращенец не так давно растлил дочь своей горничной, девочке не было и пятнадцати. Они тоже эмигранты. Я пытался сделать что-то, говорил с женщиной, пытался убедить, чтобы они заявили на него. Но нет, она молчит. Он просто дал ей денег и припугнул. Сволочи! — Баум уже почти кричал, некоторые люди стали поворачиваться к ним. Официант, собиравшийся было подойти к их столику, поспешно свернул и направился в другую сторону.
— Гордон, — Ридель перегнулся через столик и положил руку на рукав Баума.
— Да, простите, — Гордон успокоился. — Просто сейчас выборы, и я на взводе, — он тяжело вздохнул и отвернулся.
Тилль молча смотрел на него, повернувшись вполоборота. Круспе мешал ложкой в чашке, поднимая гущу со дна. Ридель постукивал тонкими пальцами по краешку стола.
— Мне Олли рассказал про вашу журналистку, — Гордон снова посмотрел на Круспе. — Я почти уверен, что этот педофил приложил руку к её смерти.
— Почему? — Рихард положил ложечку на край блюдца и снова закурил.
— Да потому, что если бы статья вышла, его карьере настал конец. Это грязное дело, и избиратели потеряли бы доверие. Этот лицемер везде кричит о любви к детям, помощи сиротам. Его предвыборная программа направлена на улучшение образования, на снижение уровня детской преступности, а тут такое. Он и две школьницы. Сами понимаете, как бы всё это выглядело.
Рихард мимоходом подумал, что Баум слишком хорошо осведомлён о деле с проститутками: так, словно сам видел фото. Хотя, возможно, Оливер всё ему рассказал.
К ним подошёл официант; с опаской посмотрев на Баума, он положил на середину стола два меню, забрал пустую чашку у Рихарда и поспешно удалился.
— То есть, вы хотите сказать, что фото с проститутками его бы скомпрометировало? — уточнил Рихард.
— Ещё как, — Баум раскрыл меню, низко нагнулся над ним, сощурил глаза. Видимо, у него было плохое зрение, но по каким-то своим соображениям он не хотел носить очки. Прядь волос упала ему на лицо, он откинул её рукой. Подняв глаза на Риделя, он спросил. — Ты что-нибудь будешь?
— Нет, ничего не хочу.
Баум кивнул, закрыл меню, отложил в сторону, и, снова посмотрев на Рихарда, продолжил:
— У него низкий рейтинг, но, тем не менее, выше, чем у меня. На сегодняшний день ему хватает голосов, чтобы пройти. Но если бы в газете, да к тому же такой солидной, появились бы его фото с малолетками, его предвыборная гонка была бы закончена. Вы, немцы, чрезвычайно толерантны, но даже у вас есть предел дозволенного. Ангела Веспе была остра на язык; я читал её статьи и поэтому знаю, о чём говорю. Статья уничтожила бы его карьеру на самом взлёте, — он махнул рукой официанту, тот почти сразу подошёл.
— Мне, пожалуйста, молочный коктейль с вишней, — Баум исподлобья взглянул на официанта. — У вас же приличное заведение?
— В каком смысле? — официант окинул непонимающим взглядом всех за столиком.
— Вы не станете травить меня синтетическим дерьмом? — Гордон прищурился, от чего стал похож на азиата. Официант всё ещё не понимал вопроса, и тогда Гордон объяснил. — Вы готовить коктейль не из концентрата?
— Нет, что вы, — официант расплылся в улыбке, — только свежее молоко, чуточку сахара, вишнёвое пюре и пара ложек натурального пломбира.
Баум удовлетворённо кивнул.
— Вам повторить напитки? — он указал на пустой бокал Тилля.
Линдеманн отказался, и официант удалился. Рихард снова с удивлением взглянул на Баума. Казалось странным, что такой брутальный и сердитый человек вдруг заказывает молочный коктейль, да ещё и капризничает из-за состава. Баум поймал его взгляд и сказал:
— Вы не доверяете мне? Считаете, что я не имею права лезть в политику?
— Нет, что вы, — испугался Рихард. — С чего вы взяли?
Баум ничего не ответил и стал смотреть в сторону. У Тилля зазвонил мобильник, он поднялся из-за столика, извинился и отошёл. Круспе следил за ним глазами, казалось, что Тилль оправдывается перед кем-то. Он нервно ходил по тротуару перед кафе, иногда размахивал руками.
— А вы где были сейчас? — спросил Оливер.
— Ай, не спрашивай, — Рихард взглянул на басиста.
— Тилль мне говорил, что у тебя есть ещё какие-то версии, кроме депутата.
— Тут не может быть никаких сомнений, Олли. Все другие версии нужно сразу же отмести. Кроме этого педофила никому это не нужно было, — Гордон погладил бороду. Ему принесли коктейль в высоком тонком стакане, с трубочкой и симпатичным розовым бумажным зонтиком. Не замечая зонтика, он стал пить его через трубочку с детской жадностью. Рихард смотрел, как быстро уменьшается количество жидкости в стакане.
— Вы многого не знаете, — сказал он, когда Гордон, наконец, разогнулся над столом. — Кроме политика были и другие люди, которые тоже желали ей смерти. Стажёрка её, Ева.
— Ева? — Гордон даже вздрогнул. — Моя дочь? Зачем ей это? Откуда вы вообще о ней узнали?
Пришла очередь удивляться Рихарду.
— Так Ева ваша дочь? Та самая Ева? Она писала книгу о политике?
— Написала уже, книга ужасная. Она переврала все мои слова, она не хочет, или не может понять моей борьбы. Я не позволил ей печатать это, по крайней мере до того момента, пока не закончится эта предвыборная гонка, — Гордон замолчал, допил остатки коктейля, снова низко наклонившись над стаканом, и вдруг резко выпрямился и указал куда-то рукой. — Вон, смотрите, депутат ваш.