Он преодолевает длинный коридор, проходит мимо четырех спален и тихо проскальзывает в щель полуприкрытой двери самой отдаленной комнаты. Останавливается перед тремя кроватями, на которых спят дети: по четверо на каждой.
Магнус знает такие группки людей. Они гордо именуют себя общинами. По факту же — несколько семей, объединившихся в глупой попытке удержаться за жизнь чуть дольше. Но чем-то это даже хорошо — так не теряется понятие семьи и друзей, дети не начинают дичать, и, наверное, кто-то из родителей даже учит их читать и писать.
Подобие жизни.
На первой же от двери кровати лежат два мальчика: один светленький, прижимающий к себе помятую и заштопанную несколько раз плюшевую утку, второй темненький, даже во сне его брови нахмурены, а в маленьких ладошках он сжимает книгу. И две девочки. У одной из них удивительно-рыжие волосы.
Дальше проходить Магнусу нет смысла.
Он подходит к изголовью и сам не понимает, почему медлит. Опускается на колени и смотрит. Смотрит на умиротворенные во сне лица детей, на гладкие лбы, без намека на морщинки. Смотрит на тех, кто не видел обычной жизни, и уже и не увидит никогда.
Смотрит на плотно сжатые губы темноволосого мальчика и на слишком знакомую книгу в его ладонях. В левом уголке синей пастой выведено «Александру от мамы и папы».
Магнус думает, что эта не та литература, которая должна интересовать в столь юном возрасте.
Девочка сухо и надрывно кашляет. Тянуть больше нельзя. Он встает и протягивает руки, в которые тут же, повинуясь немому приказу, скользит маленькая душа, почти не повидавшая мир.
Он прижимает к груди свою ношу и выходит из комнаты так же бесшумно, как и зашел. Лишь оборачивается на пороге, задерживая взгляд на Александре. Сам не понимает, зачем делает это. Ему вдруг становится грустно, и он словно наяву видит, как наступает утро, и дом наполняется глухими рыданиями и тянущей скорбью тишиной.
Тело медленно остывает.
Дети будут скучать по девочке с удивительно-рыжими волосами.
Во второй раз Магнус видит его уже спустя два месяца. Алеку все еще семь. Он играет с Джейсом в комнате на первом этаже.
У него умирает отец.
У Магнуса в груди поселяется иррациональное желание сказать мальчику, что ему жаль.
Книгу Алеку вслух теперь читает только мама.
Магнус не подслушивает. Просто проходит мимо и не может удержаться, чтобы не заглянуть в окно.
Он сам не замечает, как вдруг становится частым гостем в этом доме не по долгу службы, а просто потому, что хочет быть здесь. Нет смысла говорить, что это не связано с Александром, ведь обычно Магнус не может отвести взгляда от темной макушки, вьющихся на кончиках волос, выпяченного вперед подбородка или высунутого от напряжения языка, когда мальчик чем-то увлекается.
Когда Магнуса вновь тянет в детскую, он впервые не хочет идти туда.
Уже сам привык к каждому из детей, которые все еще разбавляют увядающую жизнь на планете яркими красками.
За прошедший год здесь умерли лишь двое: Валентин — отец той рыжей девочки, не вынесший потери, и Ходж Старквезер, бывший в общине за старшего. За ними приходила Тэсса.
У Магнуса чувство дежавю, когда он проходит мимо четырех спален и заходит в самую дальнюю комнату, только на этот раз не останавливается перед тремя кроватями, а сразу проходит дальше, к спящему в объятиях своей сестры кучерявому мальчику. Тот причмокивает губками во сне — совершенно не выглядит больным, и это, наверное, одна из самых страшных черт этого вируса — он убивает изнутри, без каких-то внешних проявлений. Никто не знает, когда человек уйдет.
Мальчика зовут Саймон. Его очки с треснутыми стеклами лежат на покосившейся тумбочке, старающейся во что бы то ни стало удержать равновесие на оставшихся у нее трех ножках.
Магнус не медлит, протягивает ладони к хрупкой фигурке, слушает последний вдох и грустно улыбается, чувствуя, как освободившаяся от болезни душа касается кончиков его пальцев.
Он оборачивается и замирает, натолкнувшись на взгляд ярко-голубых глаз проснувшегося Александра.
— Ты ведь жрец, да? Как в моей книжке.
Магнус ведет плечами. Жрецы, приспешники смерти, дети сатаны — как только их не называли… Признается сам себе, что «жрец» нравится ему больше всего, и проверяет тонкую ниточку связи, идущую к душе Саймона в его руках. Он точно не мог ошибиться, так почему же Александр видит его?