— Нет, — ответил драгонарий после недолгой паузы: — Я думаю, что из меня шпион — как из «Шайтана» балерина...
— Ну, если подрихтовать немного... Шучу-шучу! А что так плохо дело?
— Пошли она все к такой-то матери! — неожиданно выругавшись, Тардеш смахнул со стола все свои секретные документы. Медленно планируя в плотной атмосфере, они разлетелись по комнате: — Ничего не могу разобрать. Устал... мозги кипят!
— Да ладно тебе так разрываться! — пытаясь его успокоить, Боатенг начал собирать разбросанные листки: — Каждому своё: вы хороший командир, хороший военный, хороший друг, а то, что плохой шпион — это ладно... Плюньте вы на это задание, которое вам никогда не сделать! Сколько раз говорить: если там, — он выразительно ткнул пальцем в небо: — Я имею в виду в переносном смысле, решили кого подсидеть, они знают, кому и что поручать. Зачем вам совать голову в петлю?!
— А почему ты сегодня полез на суккубу?
— Ну, я, я другое дело — тут мужчина и женщина... Я хотел доказать, что не хуже её. Ну... Что у меня есть мужская сила.
— Вот и я хочу доказать...
— А зачем доказательства вашей мужской силы Сенату?..
— Ох, Боатенг... Я сомневаюсь большую часть времени: той ли стороной у тебя мозги в башке прикручены? — промолвил Тардеш, вытягиваясь на своей койке. Телохранитель тем временем проверил двери, задёрнул шторами вечереющее небо за окном, и плотно задвинул дверь в личную комнату драгонария.
Тардеш предался мечтам, засыпая помаленьку, и уже сквозь дрёму слышал негромкую серенаду:
«Ты сама как ночь,
Ты стройнее кипариса,
Твоя улыбка — как луна,
Что прогоняет звёзды с неба.
Ты пронесла кувшин, не расплескав,
Но расплескала сердце моё!
О, красавица!
Не разбивай моё сердце!
Не говори что это вода для твоего мужа!
Скажи, что для отца или матери!
О, крутобёдрая!
У меня нет того, что ценишь ты,
Или твои родные,
Но у меня есть куча чудесных вещей.
Пошли мне взгляд, дарующий надежду,
И все они — будут твоими!
О, дочь рыбака!
Я не охотник, я житель городов,
Но ради тебя,
Я возьму копьё моих дедов
Я пойду в желтую саванну
Я найду льва —
И принесу тебе ожерелье из его когтей и клыков —
И шрамы от них на своём лице...»
«И почему они говорят, что эта песня — шутливая?» — думал Тардеш, уставая бороться со сном: «Парень из-за девчонки ведь и правда, в пасть льва прыгнул...». Он зевнул: «А-а... Да ладно, завтра рассудит и эту песню, и всё остальное...»
...Но завтра ничего не рассудило. Мало того, что ему всю ночь снилась принцесса, вновь со словами признания на устах стоявшая в том же лиловом пламени на ступенях лестницы. Мало того, что он всё-таки не выспался, так его ещё и разбудили той же песней, правда, уже не Боатенг, а заменившие его Кваси и Обеко, тоже, как их начальник, родившиеся не на Магготе.
Тардеш, после неизбежной зарядки и утреннего душа, вновь отправился искать принцессу или императора, но ни туда, ни туда, ни к наследнику, его, к удивлению, не пустили. Он сначала испугался — не результат ли это его вчерашнего визита к чужой невесте, но, встретившийся во время очередной попытки пробиться сквозь каменную недвижимость гвардейцев, «святой», успокоил его, объяснив, что у императорской семьи похороны какого-то дальнего родственника, и они соблюдают какой-то траурный обычай, запрещающий им говорить с посторонними.
Раздосадованный драгонарий вернулся в свои апартаменты. Чтобы не свихнуться от скуки, по видеофону провёл ревизию на всём флоте, заставив экипажи лишний раз побегать, наводя блеск и сияние в самых глухих уголках кораблей. Потом вспомнил — и загрузил вычислитель флагмана на три часа работ расчетом точки встреч, согласно исправленному плану мобилизации. Звонила Злата — собственно, она хотела уже прощаться, но, узнав, что этот расчёт ещё только на первом прогоне в машине, кинула в него свою обычную, то ли шутку, то ли колкость, и оборвала связь, даже не поговорив, как следует. Тардеш сам попытался связаться с «Отражением», но весь экипаж оказался заколдован немотой, и только с помощью семафорной азбуки, радист объяснил, что их пассажирка запретила выходить на связь до окончания вычислений, угрожая обратить провинившихся — в лягушек. Тардеш, улыбнувшись, кивнул, и связался с Бэлой, осваивающим вожделенный «Шайтан».