Девчонки, на верхних ярусах любовавшиеся постаревшей на три дня луной, утыканной точками флота Тардеша, поменявшего лик ночного светила, заметили нежданного гостя раньше стражи, больше обращавшей внимания на них, чем на обязанности, и первыми донесли о нём принцессе. Они же — недаром же дворцовые дамы — раньше отца рассказали ей, что гонец добирался сюда больше двух недель, по дорогам, запруженным войсками, а всё из-за того, что монахи не пожелали установить у себя в монастыре дальнеговорник, справедливо полагая его изделием Мары.
Отца больше всего напугала даже не смерть дяди-тёзки, хотя, конечно, и не обрадовала, а то, что она совпала по времени с покушением на дочь, придясь тоже на последнюю ночь старого года.
Это совпадение ещё больше стеснило свободу принцессы — мало того, что она была изолированная от мира Днями Удаления, так теперь ей на охрану выделили взвод гвардейцев, совершенно спутавших её привычный распорядок дней! А от жениха, которого надо вот сейчас, прямо на её глазах, отправить на плаху — не избавили! И что, спрашивается, было толку в этой охране, если главный виновник мог войти к ней в любое время?! Ануш повысили в звании до тюдзё, и обещали выслать с Даэны ещё суккуб под её начало, которые, как будут готовы, заменят гвардейцев-мужчин. Это пусть немного, но радовало. Сабуро в письме обещал поторопиться, успокаивал отца, беспокоившегося о нём, то же самое писала и старшая сестра — ни до одного из них «новогодние убийцы» не добрались... Сабуро прислал две тетради новых стихов для У-дайнагон.
А вот средняя сестра, призналась, что её посещал незваный гость с отравленным клинком, но она благополучно избежала безвременной кончины. («Благополучно» — так она написала отцу. В письме же сестрёнке, Вторая Принцесса призналась, что соблазнила убийцу, и держит его при себе, в качестве очередного, 229-го, мужа. Суккубы, которым Мацуко пересказала эту историю, преисполнились зелёной завистью, и, в течение, наверное, недели, высчитывали варианты, при которых было возможно соблазнить своего убийцу).
Отец на похоронах стоял мрачнее тучи, сплетники шептались, что голова Кирэюмэ слетит с плеч в любой момент, однако — и волоса с его головы не упало.
Что же касается принцессы, то она по-прежнему противилась желаниям родителя, и, сидя в своих невыносимо надоевших покоях, просила бодхисаттв — страшное дело! — чтобы они подвинули негодяя Кирэюмэ на какой-нибудь ещё один нехороший поступок, могущий отдалить ненавистную её сердцу свадьбу.
Томясь от одиночества, она написала письмо к Тардешу, полное страстных и нежных намёков, куда — тайком от У-дайнагон — включила целых три довольно-таки неуклюжих стихотворения, а потом, целыми днями стыдилась своей невоздержанности, пока, с облегчением не узнала, что драгонарий всё-таки уничтожил его, не читая.
У-дайнагон же, оставшаяся без работы, так как со дня помолвки все поклонники разом прекратили свой бумажный понос не принцессу, вместо давней мечты — создания личного сборника Сабуро, вдруг занялась старой борьбой с Весёлый Брод за место первой дамы в свите Мацуко, правда, заметно без большого успеха — менее искушенная в интригах и подлостях, поэтесса постоянно терпела поражения от прожженной карьеристки — молочной сестры Третьей Принцессы. Той самой больно было видеть такой разлад между подругами, но она была больше погружена в свои печали, чтобы выступать миротворицей. Да никто и не понимал причин таких перемен, произошедших со прежде такой незлобивой Ёко — может, она заключалась в тех, никому не показываемых тетрадках стихов, присланных ей с далёкой Даэны?
...По окончании Дней Удаления, к дочери заглянул отец-император, застав её за приведением в порядок причёски, которой занималась тихая Чёртов Угол.
— Доброе утро, дочка! — начал он наигранно-бодрым тоном, который совсем не вязался с его печальным лицом: — Как ты провела эти дни?
— Хорошо, Небесный Государь. Пока что не повесилась.
Отец нахмурился от внезапной грубости.
— Любезная дочь, если ты и съела что-то плохое на завтрак, будь любезна, вымещать своё плохое настроение на поваре, а не на любящем тебя отце.