Собирая вместе со служаночками угощения для призрака, она слышала, как жених жаловался на неё драгонарию, но его ответ не расслышала, потому что одна из девушек, заметив её внимание, склонилась к её уху и громко шепнула как раз в тот момент: «Мужчины... Они всегда друг за друга горой стоят». Демонесса в ярости чуть не вонзила когти в эти услужливо-преданные глаза!
А дальше, может из-за этого приступа гнева, после которого она толком не взяла себя в руку, может из-за попыток Кирэюмэ вмешаться в столь желанный разговор с господином тейтоку, может из-за её собственного неуёмного хвастовства — случилось то, что она не смогла себе простить. Она показывала магию — заклинания иллюзии, которые столько учила специально для Тардеша, Кирэюмэ полез со своими советами, она прикрикнула, да ещё, о позор! — усилила крик магией и махнула мечом. А он взял — и упал в припадке...
Вдвойне позорно было, что её ведь предупреждали! Да не просто предупреждали — о его болезни вся Империя знала! А она сама — разве не видела столько раз припадки матери?! Думала только о себе! Так потерять лицо и перед ненавистным мужчиной и перед господином драгонарием одновременно!..
Кирэюмэ упал страшно, не так, как обычно падала мать — мама всегда валилась мягко, аккуратно, красиво, женственно, и если и ушибалась — то только когда никто не успевал подхватить. А жених рухнул как палка, со всего размаху — так, что она даже подумала, что зарубила его. Даже господин драгонарий, кажется, так же подумал, и забрал у неё меч. Только когда прошел шок, и прибежали служанки, Мацуко поняла, что это припадок.
Демонессу разрывали сразу два противоположных чувства — держаться подальше от ненавистного суженного, и чувство вины за то, что натворила. Когда отец пришел, её наигранная радость и неуместное требование участвовать в соревновании выглядело на редкость фальшивым. Она и господина драгонария в это втянула!
Отец, помнится, был этим очень недоволен. С болезнью Кирэюмэ, в конце концов, разобрались, и Император отвел дочь достаточно далеко от гостей и Сэнсея, так что она смогла дать волю стыду.
— Ну что с тобой, ёлочка? — спросил он, оглянувшись: — Ты как мать, краснеешь слишком откровенно.
— Я, по-моему, сама скоро в маму превращаюсь. Прости папа, я такое натворила...
— С моей точки зрения в этом ничего плохого. Твоя мать — одна из лучших женщин, что я знаю. Но ты скорее превращаешься в меня, чем в неё.
— Просто, папа, господин Наместник... он такой... А мне теперь что делать?
— Ты держалась хорошо. Я сомневаюсь, что ты это сделала специально. Ты же хорошая девочка.
Кадомацу подняла взгляд и вздохнула, набравшись решимости:
— Да, папа. Я — хорошая девочка. Обещаю, что не буду упрямиться, и сделаю всё, как скажешь. Сегодняшнее состязание будет последней шалостью.
— Да шали, сколько тебе заблагорассудится. Что я, не могу побаловать любимую дочь?
— Папа...
— Кстати, ты не ожидаешь, кто будет на соревнованиях...
Драгонарий, кстати, тоже не ожидал, что будет на соревнованиях. Он долго выяснял у Сэнсея правила борьбы, о чём она догадалась по последней услышанной фразе, и сама влезла в их разговор, спеша то ли похвастаться своими знаниями, то ли показать себя с лучшей стороны. Красуясь, она специально перед ним скинула кимоно, и несколько раз то вставала красиво то так то так, то, разминая ноги. А он — никак не отреагировал, со своим вечно бесстрастным видом заняв место рядом с императором, даже ничем не выдав своей реакции на то, что такая благородная дама, как она, будет участвовать в общественных игрищах. Она, кажется, даже перестаралась в попытках получить знаки внимания, и, почувствовав, что ведет себя так, как только что не хотела выглядеть перед женихом, в смущении отвернулась от призрака. (Но как бы он мог это внимание показать — ведь лицо-то прозрачное!). И вдруг — услышала комплимент. От НЕГО! Вот чуть вся не вспотела, пытаясь побороть смущение!
А вот сюрприз отца, её и правда, обрадовал. Неизвестно каким чудом, он нашел и пригласил её старого друга — не виденного последние уже три года Мастера Полёта Божественного Каминакабаро. Говорили ведь, что он то ли покончил с собою, то ли постригся в монахи, то ли вообще покинул Империю на корабле сиддхов, а надо же — вот он! Как сам он признался, единственное, что смогло его выманить из стен монастыря — это приглашение на свадьбу принцессы.