— Да, Борец.
— Почему я не знаю?
— Он отстал! Я его не успел в списки внести!
— Отстал?!
— Да. Простите, Махмуд-эмир.
— Понятно. К писарю, оба. Остальные — чинить баню! Ещё услышу о драках там — без колдовства на песок выкину, и... — взяв с услужливо поднесенного подноса горсть семечек, бросил на пол. Семечки, ещё не упав, исчезли в короткой вспышке.
Башибузуки тихо перешептывались, глядя с ужасом на судьбу семечек, Теймур очнулся первым, и, толкнув Явана в локоть, сказал:
— Хватит светить голым задом всему полку. Ищи свои штаны и пошли к шейху. Вон он там сейчас выйдет.
Принцесса, приседая, чтобы никто не пялился, нащупала под поднятым пологом шаровары и пошла, куда он указал. Дорога была через пол-лагеря.
Пока она шла по лагерю, известие о драке успело обрасти самыми невероятными подробностями, и у походной канцелярии её встречали с благоговейным вниманием, не распространявшимся, однако, на писаря. Ну, вы видели лысую засушенную краснокожую крысу без хвоста, но в халате шейха? Ну вот, значит, вы видели начальника канцелярии 26-го Кызылкумского полка. Он спросил:
— Яван. Правильно?
— Да.
— Как зовут отца?
— Атаяван, — сказала наобум.
— Хм... а деда?
— Абу Атаяван.
— Ещё интереснее. Что, такой желанный сын?
— Да нет, это они после моей победы имена поменяли. А так — отца звали Махмуд, а деда — Саид, — эти имена она придумала ещё дома, но перед писарем они вылетели из головы, и только сейчас вспомнила.
— Победы в чём?
— В соревновании по борьбе, — придумала она на ходу.
— А-а... тогда всё ясно с вами. Сколько тебя лет?
— С 128-го года, сейчас 19.
— Откуда ты из столица? Какой именно район?
— Да, это, садовниками работали, так что каждый сезон — новый дом. В последний раз — дворец наместника.
— А что, твой наместник не мог тебе освобождение от армии устроить?
— Он и так устроил — моему отцу. А я сам пошел — добровольцем. Меня, это... девушка бросила, вот и захотелось забраться к шайтанам на кулички...
— Ну, здесь ты в этом преуспеешь. Первый год служишь?
— Даже первую неделю. Ну, если по домашнему времени.
— Ладно, записан в сотню Тэймур-бека. Можешь идти на раздачу.
— Раздачу?
— Еда! — грубо повернув руками его голову, казали Явану на дымящийся котёл с пловом: — Или что, не голоден?
— Нет, спасибо. У меня домашнего куча — мама сказала всё самому съесть, а уже черствеет. Так что я пока сам.
В толпе неодобрительно промычали: «Брезгует!» — и все разошлись, как-то быстро растеряв интерес в перспективе обеда.
Писарь захлопнул свою книгу и снял очки:
— Ну что ж, воля твоя... — и ушел молиться.
После молитвы Яван вернулся в палатку в гордом одиночестве, и, поглядывая на пропустившего обязанность правоверных во сне Хасана, прилег на холодный тюфяк, намереваясь последовать их примеру. Однако, жуткое чувство голода сводило желудок — принцесса, не успев опомниться, одолела половину своих запасов...
Под немного удивлённым взглядом проснувшегося Хасана она запила всё это коротким глотком из фляжки — к досаде, вместо какого-нибудь нормального питья, Весёлый Брод налила туда какого-то вина, от вкуса золота в котором немного «повело» голову. Но даже и это надо было экономить — неизвестно, когда удастся пополнить запасы.
— Ты что?! — спросила Мацуко, видя удивленные глаза ракшаса.
— Да это, думал тебя там, у шейха совсем того... — он показал жест руками, словно выкручивая тряпку.
— Да нет проблем, — успокоила его девушка, не зная, что покажет иллюзорная рожа маски-ракшаса: — Только немного проветрились...
— Ну, ты с Салахом всё-таки осторожнее. Он уже сговорился с остальными тебя убивать, говорят.
— Да ладно... Как-нибудь обойдётся.
Салах вернулся злой и с силой бухнулся на постель. Хасан, увидев синяки и ушибы на его лице, отодвинулся со своим тюфяком в дальний угол палатки от греха подальше.
Салах же ничего не сказал, только поднялся, поправил криво поставленную с утра распорочку палатки, сел, скрестив ноги, на тюфяк, и, процедив сквозь зубы: «силён, зараза», и улёгся спать носом к стенке.
А через полчаса их всё равно погнали на утренний намаз на закате.
Строевая для дурных голов
Потом был опять утомительный переход длиною в ночь, с короткими остановками для молитвы, и опять дневной привал, и опять марш под безлунным небом. Они останавливались во всё более благоустроенных лагерях, прибранных шедшими впереди войсками. Городок из биваков, раскинувшихся по обеим сторонам дороги, приобретал всё более цивилизованный вид — стены, правда, не частокол, как требовало командование, (где здесь, на песчаных пустошах, сыскать дерево), а из кусков песчаника; уже размеченные и выровненные улицы, (Яван с Хасаном как-то укатывали одну такую тяжелённым катком); сложенные из камней печи, капитальные бани и даже постоянные обитатели — всякие там маркитанты, шулера, торговцы тем, что плохо лежало. Вот только женщин пока что-то не было для полноты картины.