— Но... в таком случае, за что же его на губу-то?
— Он нарушил строй, господин мой.
— Ну, нет уж! Подойди сюда, юноша!
Яван вылез, наконец, из этого злополучного блюда, и, прилипая к ковру, подошел к начальнику.
— Как твое полное имя, фланговый?
— Все зовут меня Яван Бешкент, Яван из столицы, светлейший паша.
— Почему «из столицы»? Как ты сюда попал, в нашу дивизию?
— Я отстал от своих на Пороге Огня, вот. А Теймур-ата, — она указала на сотника: — спас меня, принял как сына и записал в свою сотню.
— Хочешь обратно в столичные полки? Я могу это устроить.
— Нет, о, светлейший паша, волей Аллаха, да прославится имя его, я нашел здесь верных друзей, и мне не хотелось бы их оставить.
— А! Видели, каков?! Так, давайте-ка, такого молодца, раз уж он и вправду сотню умертвил, не наказывать, а награждать будем! Как, к примеру, ты отнесёшься к тому, чтобы стать десятником? А?!
— С радостью буду благодарить Аллаха, милостивого и милосердного, да славится имя его в веках, и вас, сиятельный паша!
— Ну и молодец. Пусть так и будет. И давайте второго тоже, как там его зовут — Али...
— Али Язид, сиятельный паша.
— Его тоже в десятники! — опять всеобщее выражение восторга.
Вот так Яван был в первый раз награждён.
И кстати, это награждение, чуть не положило конец приключениям маленькой принцессы. Дело было так — к следующему дню (их тогда отправили ловить недобитых копейщиков), когда несколько особо ретивых и ревностных мусульман соревновались в скоростном намазе (здешние день и ночь продолжались около четырёх часов каждая; и у кое-кого из-за пятикратного намаза не хватало времени на еду и сон), как подошел чем-то недовольный Теймур, и сказал Явану, что его зовёт паша. Ребята не хотели его отпускать — как первый десятник в их сотне он должен был им всем угощение, но, взглянув на хмурое лицо Теймура, сразу согласились, что Явану, мол, надо к паше.
Ничего хорошего Кадомацу от этого визита тоже не ждала — тем более что пашей оказалось теперь двое, и второй, по виду — явно столичный житель.
— Ну-ка, ты посмотри на него! — предлагал кызылкумский паша.
— Не знаю, наверное, незнаком, — отвечал другой.
— Десятник, повернись кругом! Ещё раз! Повспоминай!
Мацуко, как идиотка, вертелась волчком под раздевающими взглядами.
— Да не знаю, клянусь мамой! Может он из 2-й или 3-й дивизии, откуда ты решил, что обязательно мой!
— Он сказал, что служил во дворце наместника.
— Может и мой, откуда мне знать! Я каждому салаге в очко не заглядывал. На Пороге Огня была такая катавасия, что полк можно было потерять, не то, что одного солдата! — столичный паша был моложе и не стеснялся в выражениях.
— Десятник Яван, отставить вращение! Сам-то, ты точно не помнишь, к какой части был приписан?
— Нет, эфенди... — а вчера-то, она так радовалась, что сумела вставить во фразу этого: «Аллаха милостивого и милосердного»! Нет, враньё всегда чревато.
— Может, наместнику написать? Если он у него служил, то они-то, во дворце, должны знать, в какую часть его призвали.
Кадомацу прошиб холодный пот: «Всё, отыгралась» — подумала она.
— Точно! Десятник, кого лучше спросить?
Лучик надежды блеснул для маленькой принцессы. Она рискнула:
— Супруге наместника. Напишите, что я тот, кто сбежал со свадьбы.
— Почему — супруге?
— Почему — сбежал?
— Во-первых, я на неё и работал, а во-вторых, эфенди, наш наместник иногда имя своего сына забывает, куда уж ему какого-то садовника вспомнить! Только не пишите: «супруге наместника» — она обидится, и не ответит. Пишите: «госпоже принцессе».
Столичный паша усмехнулся:
— А ты и вправду, видать, служил во дворце, пострел. Жаль, что я тебя раньше не видел.
— Конечно, вас ведь не пускали в зенан.
— Остёр, остёр. Ладно, подождём, что о тебе расскажет твоя хозяйка.
...Ответ пришел позже, и я забегаю вперёд, чтобы о нём рассказать — и, кроме превосходной характеристики на Явана, сына Атаявана, внука Абуатаявана, содержал в себе ещё и правдоподобное объяснение, почему столь хороший слуга был отправлен на фронт, и коротенькую записку, якобы от отца Явана, написанную твёрдым округлым почерком левой руки Первой Принцессы. Лицевая часть, на языке ракшасов, не таила в себе ничего личного — так, обычные слова, которые мог написать любой любящий отец любимому сыну, а вот на обороте, в замаскированных под орнамент и каракули редких сиддхских знаках, Кадомацу прочла, вспомнив старый детский код: