Рулевое крыло не пострадало — его спасла девичья краса, вернее плотная повязка, в которою она её упаковала. Вражий клинок, ослабленный блоком и бинтами, соскочил по поднятой ключице, внутрь, плашмя, прошелся по внутренней поверхности левой груди, и на счастье — не задев никаких важных артерий, попал на киль грудины, по крупной спинке которого соскочил, так и не добравшись до плохо защищённого сердца демона. Самая опасная рана была в самом верху, выше подвязки груди — над и под ключичные артерии, вместе с мышцами, переключающими руки на крылья и обратно. Кадомацу, тогда, теряя сознание, всё-таки догадалась наложить изоляцию не только на рану, но и на все крупные сосуды — это её и спасло от смерти. Сейчас, глядя на разрезы в артериях, через которые только благодаря волшебству, не хлестала вовсю кровь, маленькая принцесса ощутила, на какой тонкой ниточке всё-таки висела её жизнь...
«Ну, хватит, пора приниматься за лечение!». Девушка зажгла дополнительный светильник — света от факела и собственных волос было маловато для операции — и начала наводить порядок.
Одна из изоляций всё-таки не выдержала, и самая глубокая часть раны — как раз над сердцем, была полна сгустков крови. Кадомацу обезболила себя, усилием воли сняла воспаление, осторожно очистила рану, одновременно иссекая обмороженные края, закрепила их настоящей, крепкой магией, и занялась своей ключицей. Внизу уже не требовалось большого внимания — палаш, задержанный бинтовкой, не повредил крепким костям демона, увязнув в основном в мощной грудной мышце, да и тот факт, что он соскользнул по килю грудины, объяснялся скорее тем, что оружие уже начало плавиться в ране, и потеряло свою изначальную остроту.
Но вот разрубленными артериями вокруг ключицы пришлось заняться вплотную. Зеркало и нужно было для того, чтобы их зашить, но проблема усугублялась тем, что принцесса шила-то левою рукою! Неуверенно взяв иглу с ниткой правой, она остановила кровоток сначала в подключичной артерии, и, набравши для храбрости больше воздуха, воткнула туда иголку. Попыталась её протолкнуть правою рукою — пальцы и когти были неуклюжими и больше мешались. Тогда, закрыв глаза, сосредоточилась на игле, и сделала первый стежок телекинезом... И вот так, правой рукой втыкая, а продёргивая и затягивая силой мысли, она и зашила одну артерию, пока не зашумело в голове. Дело осложнялось тем, что телекинез она могла использовать лишь с закрытыми глазами — а значит, не видела, куда шьёт. Половина стежков из-за этого пропадали вхолостую, пока она не додумалась прижать к нитке палец немеющей левой руки и довериться осязанию.
Потом она восстановила кровообращение, долго-долго отдыхала, упершись лбом в шкворчащую от её жара стенку, а потом принялась за верхнюю артерию. Всё было точно так же, разве что в четыре раза труднее — потому, что она четыре раза бросала работу и отдыхала, ибо от усталости и слабости мозг терял способность к концентрации... Вместе с нею пропадало обезболивание и слабела изоляция — боль и холод возвращали в сознание...
Мацуко даже не поверила, когда всё закончилось — казалось, ей потребуется ещё не меньше вечности...
Сшить разрубленные околоключичные мышцы, зашить рану — это вышло намного, намного быстрее. Уже не требовалось такого напряжения, да и обеими руками зашивать здоровенный разруб — совсем не то, что усилием мысли — тонкостенные сосуды.
Демонесса чуть было не собралась выйти в таком виде. Вовремя спохватилась. Оборвав самые чистые части бинта, замоталась снова, тремя кусками, заметив, что похудела. Вызвала снятую на время изоляцию Сэнсея, и перед тем, как скрыться в иллюзии, бросила последний взгляд на своё отражение.
Она изменилась. Трудно сказать что именно — лицо немного похудело, скулы чётче выступали, а может и нет... Это была уже не та юная принцесса, которая любовалась закатами и обожала играть в волан. Волосы слегка отросли — получилась причёска «море огня», модная при Цукимура. Прежней, девичьей, длины до полу, им, наверное, не достигнуть никогда — ведь это так непрактично на войне. Да, война стала её профессией теперь. Что-то жестокое и сильное теперь жило в прежде незаметных морщинках лица дочери микадо, которой судьбой положена была куда большая юность и детство, что-то, что меняло лицо, не трогая знакомых черт. А глаза, на этом незнакомом лице, сияли так жутко, таким ярким зелёным пламенем, что...
...Кадомацу не выдержала, и, нацепив иллюзию, вышла прочь, запнувшись об Хасана.