Императору он постоянно надоедал назойливыми просьбами о самых неожиданных привилегиях — не то что бы ему во всём отказывали, ведь многие его запросы были разумны и уместны, но покручивали пальцем у виска, когда звучали требования вроде «ввести налог на мясо кузнечиков» или «повысить пошлину на добычу чёрного камня, только чёрного, но никак не белого!». А он же, вместо того, чтобы восхвалить прислушавшегося к его челобитной Небесного Государя, наглел ещё больше, на каждую удовлетворенную странную просьбу отвечая десятью, ещё более странными, и затрагивающих не только доверенный ему город, но и провинцию, и владетельные лены и наследственные промыслы наместников, не относящихся к роду Хакамада, а представляющих другие, куда более родовитые дома. Но ему было мало намёков, посылаемых ещё уважавшими седины Дзиро вельмож — он посягал на области, издавна относящиеся к ведению церкви, и что ещё более кощунственно — Императора. Так, например, он был автором потрясшего всю Империю скандала, когда попытался за спиной Императора сам провести переговоры с иностранным послом. («Зачем?» — удивлялся весь пораженный двор, ибо оскверниться общением с варваром было бы позором без благословения Небесного Государя). После примерного наказания не смирился, а стал наоборот, непомерно увеличивать городскую стражу и штат слуг, а однажды принял в свою гавань целую эскадру пиратских кораблей. Кадомацу помнила, как Мамору ездил их топить, после целого года блокады северных путей (естественно, корабли Кирэюме могли плавать беспрепятственно, в отличие от императорских). А последней каплей, истощившей терпение самого отца-Императора, стало возмутительное требование построить в его городе — космодром! Звездолётных площадок на планете было считанное количество — Старая Столица и ещё пятеро поменьше в южных землях. Это считалось достаточным для нужд Империи — микадо вовсе не желал поощрять общение с иностранцами. Это ведь центральная метрополия, которая должна хранить традиции, а не какая-нибудь периферийная Даэна, гдепо площадке в каждом городе! Даже Город Снов — столица, не допускала вторжения в жизнь своих горожан чужеземных гостей, которые уже стали причиной падения не одного благородного рода! Был, правда, проект построить большой космодром где-то в Лхасе — но принцесса сама была свидетельницей, как отец отказался от этой затеи — в горах так и не нашли достаточно ровную площадку, а планам построить космопорт в долине возле города, воспротивились сами монахи, после того, как имперские инженеры убедительно рассказали им о том, что станет с их прекрасными холмами и водопадами после пары взлётов и посадок кораблей межзвёздного класса.
Вот тогда наместник Нагадо прослышал об этой затее и предложил для реализации свой город. Вернее сначала предложил. Потом стал требовать. Требовать от микадо! Не останавливаясь даже перед шантажом министров. Он почему-то считал, что космопорт должен стать его подарком к совершеннолетию (Эйро был ненамного старше Третьей Принцессы, вероятно ровесник Сабуро — но кто скажет день рождения подкидыша?). Вторгался на праздники, в неурочные дни нарушал церемонии, и презирал дни удаления! Мог ли Эйро подослать убийц?! Судя по тому, что она слышала о нём — мог. Да запросто. Правда сама Кадомацу видела его прежде только издалека — во время приемов и раздачи должностей, и он никогда не был настолько значительной фигурой, чтобы привлечь внимание бунтующей против родителей принцессы.
Сопровождавший наместника семилетний мальчик, скорей всего был его таинственным сыном, так и не представленным ко двору — Рюцуро. Мать его, по слухам то ли умерла родами, то ли кончила одним из видов ужасных смертей, которые могут вообразить придворные сплетники. Будучи добровольной затворницей большую часть своих двадцати лет, Кадомацу не очень-то разбиралась в том, каким новостям следует верить, а каким — нет.
Теперь, разглядывая их обоих так близко, она убеждалась, что наместник вовсе не являлся таким чудовищем, каким описывала его молва. Невысокий ростом, лишь на ладонь выше императора, а может, и нет — с лошади трудно уловить разницу, алый кожей, но не чистого хакамадовского оттенка, а со слегка проглядывающей желтизной, (как у Мамору) — скорее всего и правда, приходился побочным отпрыском деду наследника. Белые, чуть курчавящиеся волосы, позади выбритого лба зачёсанные в самурайскую косу, только усиливали сходство. Бритый, несмотря на лысину, лоб, всё же казался низким и широким — может быть, из-за сильно вздёрнутых дуг бровей, которые придавали его лицу изумлённый вид и бороздили лоб ранними морщинами. Глаза же, горели знакомым по матери синим ацетиленовым огнём, предупреждавшем о жестоком коварстве обладателя. Одежду и оружие Мацуко не смогла разглядеть, благодаря излишнему усердию её же собственных телохранителей, загородивших крыльями и спинами весь обзор, а уж тем более — мальчика.