— А интересно, каков наш хозяин в постели? — спросила выходящая из ванны Афсанэ, благоухавшая вспыхивающим на воздухе синими огоньками метаном. Принцесса чуть не подавилась, гневно зыркнув на вторую суккубу, вновь затронувшую опасную тему.
— Сходи и проверь, — Кадомацу не нравились эти намёки, сулившие неприятности в гостях. Хотя и неизбежные среди суккуб.
— Нет, в самом деле, у него же жена мёртвая, как он ночи проводит?
— Быть может он верный? — предположила Ануш.
— Быть может у него целый гарем суккубов!
— Нет, был бы гарем, он бы не забыл мне хоть стаканчик семечек поднести.
— Почему — тебе?
— А кто из нас самая обаятельная и привлекательная?
— Азер! (взрыв хохота)
— Что? — опять не расслышала старшая из сестёр: — Вы перестанете меня поминать, что ни попадя, а? Я же всё-таки с бритвой — останусь по вашей вине без второго уха!
Все рассмеялись, и даже принцесса забыла вчерашние страхи и тревоги. Именно такими — весёлыми и игривыми их застал отец-император, бесшумно вошедший в комнату.
Принцесса и её служанки сразу потупились, вежливо опустив глазки долу, только суккубы, для которых ни один закон не писан, продолжали радовать слух заливистым девичьим смехом.
— Доброе утро. Поели?
Замолчали и суккубы. Афсанэ, почувствовав нотки неодобрения, адресованные ей лично, быстренько прикрыла обнаженную грудь плащом Ануш.
— Да, папа. Хозяин оказался гостеприимнее, чем мы ожидали.
Император по-доброму улыбнулся:
— Иначе не могло быть. Ну что, страхи прошли?
Кадомацу неуверенно вздохнула.
— Вроде бы... но не ручаюсь за себя, если он напугает меня снова...
— Не напугает. Ты сама выйдешь к нему со мной.
— Папа!
— Наберись мужества, ёлочка. Только сегодня раз, и ещё один завтра — для прощания. И всё. Извини.
— Ну, пап...
— Я сказал «извини». Мне без тебя не обойтись. Малышка, в самом деле, будь мне помощницей... — он тяжело вздохнул и взял более строгий тон: — Одень лучшее платье (да, это сойдёт), причёску почуднее уложи, накрасься там... чтобы в округе все падали.
— От ужаса или от смеха? — невесело пошутила его дочь.
— Навек влюблёнными! Ладно, так много тебе надо времени? Нет?! Я подожду тебя за дверями женской половины. Пока.
Ануш, на миг отвернувшаяся, почувствовала, как по её бедру приятно скользнул мужской взгляд — а затем хлопнула сёдзи. Она хлопнула ресницами, и с заметным удивлением посмотрела на дверь.
— А-ануш...
— Да, Ваше Высочество?
— Что с тобой?
— А... Его Императорское Величество, очень соскучился, по госпоже императрице... кажется.
— Опять? — ойкнула принцесса: — Ты только маме об этом, как в прошлый раз не расскажи! — и уже громко и нарочито недовольно: — Ну, где моя пудра и тушь?
Сам процесс причёски и косметики успокоил Мацуко. С длинными волосами справились расчёска и заколки, а вот с требуемым макияжем пришлось повозиться — с ней не было ни Ханако, ни одной из фрейлин, чьим вкусам она могла бы доверять, только суккубы. А они естественно, ей насоветовали такие варианты, с которыми не отца на важных переговорах сопровождать, а в борделе работать. Да и кожа не вынесла бы столько белил и краски — пришлось отбиваться, объясняя что «морда будет два дня пухнуть». В ответ ей предложили выбелить лицо совсем, что она и сделала, спрятав следы неудачных советов, и сделав потом всё по-своему.
Отец был несказанно удивлён, встретив её через несколько минут. Казалось бы, ничего такого, просто одежда и макияж без пристального внимания привыкших к традициям фрейлин — но впервые в младшей из дочерей он увидел не ребёнка, а юную женщину. До этого, даже на день совершеннолетия и празднество нового года, её наряжали как куклу, по детской моде, и как к ребёнку и относились — красивому, непослушному, с этим её мечом, нелепым в кукольных нарядах, но сейчас, стоило довериться её вкусу — как сквозь кукольные белила проглянула живая девушка. Не яркая и кричащая, требующая дани своей женственности, как это было со средней, а и не озорная скромница-недотрога как старшая, а сверкающая и прекрасная как клинок искусного мастера, сильная женщина. «Все они, зеленоглазые, непохожие такие». Вечная гордячка и спорщица, младшая дочь вдруг оказалась обладательницей неожиданного очарования, манящего, и заставляющего держать почтительное расстояние — как у матери. И так же замирали мужчины, глядя ей вслед, и так же хотелось ревновать ко всему на свете, что смеет бросить на неё более чем просто почтительный взгляд.