В когда-то безупречно однотонных волосах цвета закатных протуберанцев Аматэрасу, или, как говорили в Степи, цвета «вечерней радуги», по идее, уже должна пробиваться седина, напоминая о днях затворничества, когда от безделья перестаёшь следить за собой. Ну что же — это не самое плохое. Всё исправит хорошая краска, а вот, к примеру, столичные дамы — те с возрастом вообще лысеют. Она улыбнулась самой себе и укрепила причёску сворованными у дочери заколками-кинжалами. За опыт и мудрость всё равно надо было чем-то платить, и ей пока везло, что цена была так невысока.
Грусть прервали шаркающие шаги Сэнсея.
— Опять пришел нянчить меня?
— Как всегда, я тебе не доверяю.
— Доверяла бы я тебе.... Ты сам-то, что, опять не спал?
— Не хочу терять родное чувство времени... — да, точно. Время на Средних и Райских планетах идёт быстрее, чем тут. Он, наверное, считает дни и ночи, как она — часы...
— Ой, какая ностальгия! Думаешь, дома о тебе до сих пор помнят?
— Зачем мне отрекаться от мира, если собираюсь беспокоиться о своей памяти?! И моей семьи-то уже не осталось. Детей не было, любимые женщины меня забыли... и успели состариться и умереть быстрее меня.
— Как время летит... скоро и я, как ты, старая стану.
— Нет, Цецег, такой, как я, тебе не стать.
— Почему? Я даже обиделась, — она помедлила и пустила пробный шар: — Не будешь же ты мне колдовством сохранять молодость?!
— Мне сто десять лет по нашему счёту. Ты при всём желании меня не перещеголяешь. Колдовство?!.. Нет, просто время...
— А твоя жена, братья, когда ты рассказывал?
— Я о них уже и забыл. Знаешь, я ведь для этого и постригся в монахи. Сколько воды с тех пор утекло!
— Легко же ты забываешь... любовь, детей... дружбу, — нажала она, надеясь, что он поймёт намёк.
— Наоборот, не могу...- намёка он не понял, уйдя куда-то в своё: — Вот потому, что я о них рассказываю, я и не могу стать Буддой, только бодхисаттвой.
— И зачем это? Забыть, выбросить на помойку всё, что было дорого, тех, кто тебя ценил, доверял...
— В этом смысл жизни! Опять ты сеешь крамолу, глупая женщина.
— Смысл жизни? Отказаться от женской ласки, детского смеха, от того, что сделал своими руками, что завоевал — от самой жизни? Разрушать то, что всю жизнь творил ты сам, и те, кто называл тебя «другом»?! Нет, ты меня никогда не посвятишь в эту веру. Сам ведь рассказывал, как оказался у нас, потому что помогал другим. Может и в этом и есть твой смысл.
— А ты обиделась, — вздохнул просветлённый: — Ничего ты не знаешь...
— И не хочу! Я всё равно глупая женщина, как ты сказал, погрязшая в привязанности к материальному, а не святая. Но если святость — становиться таким, как ты, то лучше останусь глупой и слабой женщиной до самой смерти. Я не понимаю, какое просветление может натолкнуть на мысль отдать любимую дочь своих друзей в лапы убийце и безумцу! Если это — «просветление», «очищение», то избавь меня от такого, предпочту погрязать в грехах. И пока, от моих грехов, есть счастье тем, кто мне дорог — продолжу погрязать дальше, — императрица решительно встала и самостоятельно оделась, отгородившись от Сэнсея ширмой. Последнюю тираду она договаривала, уже перебирая тряпки.
— Пора уже быть взрослой, Цецег.
— Поздно ею быть, когда взрослыми стали твои дети... Их очередь.
— Нет, твоя. Поступать праведно — это не значит делать всех счастливыми... кто-то... — Императрица не дослушала, и, оттолкнув ширму, прошла мимо него.
— Ты куда намылилась, «слабая женщина»?
— Знаешь, дорогой, я вообще-то хозяйка в этом доме.
— Радость моя, тебе ещё лежать и лежать...
Императрица, улыбнувшись, обернулась, сложив веер наготове:
— Ты серьёзно? Решил помириться, раздавая дешевые комплименты?
— Да?! Разве мы ссорились, Цецег?! Или ты про что? — выражение лица просветлённого было такое, что хоть рисуй картинки.
— Ничего. Забудь-забудь-забудь!.. — отмахнулась веером.
— Что?! — на этот раз даже Сэнсей был сбит с толку.
— Ни-че-го... — отмахнулась императрица, поправляя прядь волос. Он слишком рано стал стариком, чтобы понимать такие намёки.