Сэнсей всё-таки последовал за нею, хоть и молча.
— Ты так и будешь, как тень, над душою стоять?
— Неужели тебе не приятно?!
Ритто раскрыла веер и кокетливо посмотрела на старика, чуть прикрыв лицо.
— Может быть, и приятно. Но всё равно, пойдём...
И они пошли. По малоизвестным, наверное, даже охране, коридорам, они добрались до палат наследника, а оттуда — в личные покои принцессы, где сейчас вовсю хозяйничали фрейлины. В комнате служанок двое из них резались в рэндзю с супругой наследника, какое-то количество играло в салочки на галерее, чуть не сшибив с ног императрицу, а в комнате самой принцессы царили грязь и разбросанный инструмент. Свежесколоченная опалубка обозначала прежде незаметный люк в потолке — по приказу императора ход заливали «жидким камнем». Конкретно не представляя ещё цель своей прогулки, императрица вошла внутрь — полураздетая Кико Хасегава, старшая фрейлина дочери, учтиво поклонилась ей, прижимая лицом к своим юбкам смертельно напуганного плотника — сама при этом, не особо стремясь подниматься с пола. Императрица рассеяно кивнула ей, повернулась кругом, и вышла, загородив их собой от взгляда Сэнсея.
— Ну что? — спросил он: — Довольна? Всё правильно сделали? Пойдём обратно.
— Здесь всё в порядке, просто не представляла, что такой бардак. Когда закончите, всё сами уберёте! — крикнула она в дверной проём.
— Согласны! — ответил голос дочери кормилицы. И сразу — немного возбуждённый смешок.
«Она всё ниже и ниже опускается» — подумала мать Кадомацу, удаляясь в сопровождении терпеливого учителя: «Сначала были министры, потом — дворяне, ещё недавно — офицеры, а сегодня — вообще слуги. Нет, пока не поздно, её надо удалять из дворца. Если Малышка поедет учиться — сразу отправить на Юг, в жены одному из детей Кима. А если Итиро всё-таки выдаст Малышку замуж, то... ещё лучше...» — что «ещё лучше», она додумать не успела, так как добралась до императорского дворца, и, вспомнив, чем хотела заняться всё это время, повернула в свою лабораторию. Сэнсей не протестовал. Скосив глаза, царственная супруга императора увидела, что святой по-прежнему с невозмутимым видом следует за нею.
— Нет, ты всё-таки должна понять, — снова завел свою песню он.
Белая Императрица, скосив ацетиленово-синие раскосые глаза, улыбнулась, прикрывшись веером.
— Спасение никогда не подразумевает спасение тела. От судьбы демонов не уйти в теле демона.
— То есть, святой, кто называл нас «друзьями», признается в том, что хочет убить нас? — рассмеялась она.
— Что-то мне не везет с риторикой.
— Это заметно. Совесть мучает?
Он чуть приотстал.
— Трудно сказать, применимо ли понятие «совесть» в нашем случае.
— «Нашем»?!
— Что лучше — помочь жить счастливо в Аду, или помочь получить лучшую жизнь в Раю?! Эта дилемма всё сложнее, чем больше я грешу, привязываясь к вам.
Императрица отвернула голову. Сэнсей вздрогнул — в треугольнике между нежными крыльями, линия низко открытых плеч и сильной, совсем юной шеи, всё ещё была прекрасна.
— Нужна ли будет лучшая жизнь, если эта закончится беспокойством за близких? Даже у демонов может болеть сердце.
— Я знаю.
— И это сильная боль.
— Я знаю! Я же сказал, что грешу. Мне страшно, что будет с вами при жизни, если я не вмешаюсь, и страшно, что будет с вами в следующей, если вмешаюсь.
— Ты меня решил напугать или успокоить?
— Нет, я ещё не решил... — признался святой, поднимая взгляд.
— Не смотри мне в глаза, — негромко попросила Императрица, и, набрав сложный пароль на замке двери, отодвинула дверь лаборатории.
В лаборатории — угловой комнатке без окон, было темно, прохладно, и пахло химикатами. Привычным жестом Цааганцецег включила энергию, задвинула и заперла за Сэнсеем бронированную дверь, и, подвязав длинные рукава, нарядилась в халат, перчатки, и фартук.
— А потом будешь жаловаться, что лучшее платье опять в дырах, — сказал бодхисаттва, усаживаясь на термостат. Он любовался её точными движениями над колбами и пробирками, под щелчки рубильников лхасских машин — словно и не было той четверти века, что они знакомы, словно нарисованы на белом лице эти морщины и седина.
— Не имеет значения, — ответила императрица, поднеся к источнику света колбу с прозрачным содержимым, на дне которой в разводах серой мути плавала одна из отравленных стрелок: — К тому же, на мне не новое платье. Кстати, не располагайся там надолго — он мне скоро понадобится...
— Как он включается, Цецег?! — спросил он, оглядываясь.