Еще один шанс

Нажили вы бяду, да не скоро теперь её выживете.
Не будет вам удачи теперяча в лихом деле…

Предсказатель зауныло завыл. Замахал руками. Затряс бородой. Он прищурился и посмотрел на главаря, а затем запричитал как на паперти…

Ох, Иван… Иван — голь кабацкая!
Голь кабацкая, подзаборная…
Накликал ты страшну бедушку
На себя, да своих людей!
Разбудил ты силу страшную.
Силу страшную — неведомую.
Идет по следу твоему бес «Рыжий».
Ведет за собой молодых волков.

Говорят, по характеру, те — хуже зверя лютого.
По следу идут, словно гончие.
И не спрятаться от них и не скрыться…
И не в светлый день, и ни в темную ночь…

Упреждали тебя люди добрые
Люди добрые, люди знающие
Нельзя трогать обозы из Таганово
Нечисто это дело. Греховодное.
А теперяча всё — не покаешься…
Соживут вас со свету, всех до единого.
И прольется кровь всякая…
И темная, и светлая!

— Даа лаадно, — неуверенно протянул атаман. Он со страхом посмотрел в темноту. Лоб его покрыла испарина от волнения. Сердце заколотилось гулко и часто.

— Что ты мелешь пустое? Ерунда все это. Бабкины сказки. Как будто про нечисть рассказываешь, — по спине Ваньки Разбойника пробежал холодок страха. Он протянул озябшие руки к костру. Потер ладони.

— Тьфу! Тьфу! Тьфу! Нечистого в ночи помянул — беды не оберешься! — ватажники закрестились. Стали сплевывать через плечо. Пожилой, седой крестьянин машинально сунул в разгорающееся пламя сухую еловую ветку, стараясь не допустить надвигающейся темноты. Костёр разгорелся, стал потрескивать, сыпать искрами, освещать раскрасневшиеся от мороза лица.

— Ерунда, говоришь? — рассказчик снова выкатил свои белёсые, безумные глаза. Сильно вытянул вперед синие, замершие губы. Оскалил пеньки гнилых зубов. В глазах его кроваво засверкали отблески от света костра. Он вдруг резко поднялся, сделал несколько шагов в сторону и замер.

— Вона-на, что! Разрази меня гром в простоквашу!

Не уразумел, ты Иван, моего рассказа,
Рассказа праведного… вдумчивого,
Не зря люди сказывают,
Сказывают, да глубоко думают!

Все, кто на его караваны покушалися,
Сгинули без вести. Преставились.
Всех до единого приняла «Мать сыра земля».
Все сканчалися в муках да страданиях…

Божий мученик начал креститься. — Царство им небесное! Свят… свят…

— Так ужо и все? — осоловело произнес вожак. Он передернул плечами. Поежился. Запустил свои руки в черную как смола бороду. — Ишь проповедник нашелся! Будущее предсказывает. — Атаман невесело засмеялся, стараясь сохранить остатки хладнокровия — хотя бы перед своими людьми.

— Ты, что, греховодник очумел в своём скудоумии! — Гришка подтянул полы длинной, с торчащими клочьями шерсти овчинной шубы, надетой прямо на голое тело. Резко вскочил на ноги.

— Клёпу Сухого знаешь? А Касьяна Молчуна? А Федьку Рваное ухо? И что? — Нетути их. Сказывают, все до одного в могилушках — червей кормят. Или вот… Недавно появился у нас Сидр Косой. С Новгорода. Говорят потомственный ушкуйник. Похвалялся, что сам черт ему не страшен. И где он теперь? Какие вороны клюют его белое телушко? А всего-то, нечаянно — негаданно устроил в чаще засаду на обоз с ранжевыми флажками. И с тех пор не видать ни его, ни его робят. Вот, и тебя ждет тоже самое. О-хо-хо, зря ты остановил караван! И я ещё случайно за вами увязался…

Вот, моя садовая головушка.
Пропаду теперяча почем зря.
Ить не было горя,
А пришла беда — отворяй ворота…

Где-то далеко в лесу громко «закричал неведомый зверь». В поддержку товарища по лесному братству глухо завыли волки. Разбойники, нервно переглянулись, стали ближе подвигаться к костру.

— Иван, послушай, — святой человек подошел поближе к атаману. Нагнулся и зашептал ему на ухо. — Тебе остерегаться надо теперь. Бросай всё. Всё, что накопил, награбил. Золотишко, там, если есть како припрятанное — можешь отдать мне пока на сохранность. Остальное всё, бросай и беги. А иначе сгинешь, пропадешь почём зря, как другие.

— Да какое золотишко? — Главарь разбойников в сердцах рубанул рукой воздух, его припорошенные снегом брови поползли вверх. — Нет у меня ничего. Было бы золото — сидел бы я тут?