Сегодня должны были приехать Эрик и Сорен. Оля с Мишей отправились за ними на станцию, Аня готовила для них комнату на чердаке, застилая диван чистым бельём и надраивая там пол. А я топила баню.
Через несколько дней мы поедем в город, где Сорен и Аня поженятся. Её заграничный паспорт мы получили уже неделю назад, и сделали его на удивление быстро, три месяца ждать не пришлось. Заявление было подано, пошлина оплачена. Но чем меньше дней оставалось до их свадьбы, тем больше я нервничала. Мне передалось мрачнеющее на глазах настроение Ани, которая до сих пор считала эту затею с фиктивным браком немного кощунственной. И ей, и мне казалось, что Сорен слишком легкомысленно относился к этому событию. Даже цинично, если говорить прямо.
Как к инструменту.
Что это значило для Ани, я не знала, но сама я в своё время до последнего не хотела выходить даже за очень любимого мной человека, потому что не была уверена, что наши отношения – навсегда. А между ней и Сореном никогда не было любви, Сорен недолго был ей болен, он восхищался её талантом, написал для неё свою первую пьесу, но никогда не воспринимал это всё как любовь, потому что почти сразу понял, какая между ними лежит пропасть. Он тогда так и не смог представить себя, скромного сценариста и начинающего писателя, рядом с известной на всю Россию красавицей-актрисой. С тех пор многое изменилось, но пропасть никуда не делась, просто изменила направление и даже стала в каком-то смысле ещё шире. Теперь звездой был он, а слава Анны закончилась ещё в тот момент, когда ей пришлось уйти из театра, и публика о ней практически позабыла.
Но больше всего меня беспокоило то, что сейчас Сорен собирался жениться, чтобы гарантированно потом развестись. Для него, эмоционального, тонко чувствующего окружающий мир человека, это было нехарактерно. Всё-таки такой цинизм был скорее нашим с Эриком амплуа. И то, к некоторым вещам относиться так, как сейчас это делал Сорен, было невозможно даже для нас.
Здорово же Биргитта его поцарапала.
Стук воды о бетонный пол заставил меня очнуться. Бак переполнился и вода хлестала через верх. Я спешно выключила насос и заглянула в топку – сухие дрова занялись хорошо, поэтому я закрыла дверцу и поднялась со скамейки. Решив, что дальше процесс пойдёт самостоятельно и мой пригляд печи больше не требуется, я бросила взгляд на часы – ещё успею подоить коз и положить им в кормушку свежей травы.
Тихий размеренный звон белых струек молока о стенки подойника и похрустывание зеленых стеблей в зубах козы Машки, которая в этом стаде, несомненно, была главной бандершей, приводили меня в странное состояние, похожее на транс, с отключением всех мыслей, кроме одной – не дать подлой Машке засадить по подойнику копытом и уничтожить результат всех моих трудов за последние сорок минут. Пару раз ей это удавалось, но я уже успела научиться смотреть одним глазом в подойник, а второго не спускать с её чересчур шустрых задних ног, которые у меня каждый раз чесались руки связать.
Отставив надоенное подальше от рогатой бандерши, я только принялась обтирать полотенцем руки от вазелина, которым смазывала ей вымя, как во дворе послышался звонкий лай Тумана, заменяющий Оле и Мише дверной звонок. Я прислушалась. В лай вплёлся скрип отпираемых ворот, а потом рычание мотора, почти сразу стихшее и сменившееся негромкими мужскими голосами.
Приехали. Я подхватила ведро и заторопилась наружу.
Во дворе Эрик и Сорен вытаскивали чемоданы из машины. Сорен выглядел бледным и немного шокированным, было похоже, что поездка на уазике по сельской дороге его впечатлила не в лучшем смысле. Потом они заметили меня. Лицо Сорена вытянулось. Эрик еле сдерживал смех.
– Катерина, ты… хорошо вписываешься в ландшафт, – вместо приветствия сообщил Сорен.
Я поставила подойник на крыльцо и подошла обнять своего мужа. Эрик поцеловал меня в висок.
– Сорен хотел сказать, что свежий воздух идёт тебе на пользу. И платок тебе идёт. И эта обувь. В ней есть стиль. Как она называется?
– Галоши. Как вы добрались? – я решила не реагировать на шутки Сорена, которые он травил от безысходности и полного попрания окружающей реальностью его любви к комфорту.
– На мне три килограмма пыли. Асфальт тут отсутствует как понятие, – пробухтел Сорен. – И кондиционер в поезде тоже отсутствует. Пустите меня в душ первым.