– Чуть больше полугода.
– Сорен быстро учится. Ему хватило. В общем, когда мы приедем в Стокгольм, последнее, что о нас подумают – это то, что наш брак фиктивный.
– А до отъезда он не мог подождать?
– Кость-то надо было кинуть. Я могу с тобой на деньги поспорить, что в аэропорту нас уже будут ждать журналисты, посмотреть, кто же это с ним приехал. И дальше история развернётся сама, только направляй удачными фразами в интервью.
Внезапно я почувствовала, что у меня закончились аргументы против Сорена. И мне почему-то стало неприятно, что она с такой готовностью кинулась его оправдывать. Вот на мою сторону так никто и не встал. И чисто по статистике получалось, что это я тут истеричка и паникёрша, да ещё и с устаревшими понятиями о раскрутке творческих личностей, а не он, с его внезапными, и, что уж греха таить – не согласованными со мной выходками, с которыми я теперь не знала, что делать.
Я тупо смотрела на Аню, застёгивавшую пуговицы на цветастом платье Олиного авторства, сильно полюбившемся ей в последнее время. Хорошее было платье, если бы меня попросили описать его одним словом, я сказала бы – домашнее. И дело не в ручной работе, а во всём сразу: и в простом старомодном крое, и в женственных деталях, с которыми, на мой вкус, был даже небольшой перебор, вот прямо до явного дисбаланса практичности и наивных красивостей в сторону последних. Пластиковые пуговицы, на которых платье держалось, были слишком крупными и многочисленными для довольно тонкой ткани, и под ними она слегка провисала, добавляя лишних складок. В нём нельзя было пойти в люди, по крайней мере в городе, оно дурно смотрелось бы даже на фотосессии, но тут, в деревенском доме, оно однозначно было на своём месте. Оля шила эти платья долгими зимними вечерами, пытаясь спастись до весны от деревенского безвременья, и у неё была возможность не торопясь сделать так, как лично ей казалось красивым.
Сама она эти платья не носила. Она остывала к каждому своему произведению, стоило ей окончить работу, и частенько даже немного раньше, ещё не успев довести его до ума, доводя уже через “чёрт бы его побрал”. Но они нравились Ане и здорово дополняли её румяные щёки и длинную русую косу, превращая Аню во что-то очень народно-хороводное.
В хорошем смысле.
Разглядывание узоров на ивановском ситце никак не помогало мне размышлять, скорее наоборот. Новых аргументов для агитации в свою пользу я выдумать так и не смогла. Поэтому решила ещё разок надавить на главный из тех, что у меня были.
– И всё-таки Сорен некрасиво обошёлся с тобой. Он же мог тебя подставить. Мне вот кажется, что твоя личная безопасность сейчас важнее чего угодно. Пиар пиаром, но надо же и совесть иметь.
– Я рано стала популярной актрисой. Со мной обращались по-всякому, и в институте, и потом, когда я начала сниматься, и когда вынуждена была оставить сцену из-за замужества. И на фоне этого Сорен сделал всё максимально… экологично. Деликатно. Я оценила.
– Но он…
– Он не сволочь. Просто у вас воспитание разное. Знаешь, я не буду сейчас заставлять тебя идти к нему с белым флагом, всё-таки и он тоже в скандале виноват, но подумай над моими словами, хорошо?
Она встала и направилась к двери.
Эх, Сорен, подумала я. Как говорится, ты должен был бороться со злом, а не примкнуть к нему. Это ж надо, взять у Биргитты именно то, чем она меня бесила сильнее всего.
– Так тебе поесть принести? – Аня обернулась на пороге. – Или выйдешь?
– Принеси. Я всё ещё злюсь на него.
Вместе с тарелкой и чашкой растворимого кофе Аня принесла мне и сводку с фронта, успев выложить её за те две минуты, которые понадобились мне на расправу с пятью политыми жидким мёдом блинчиками. Сегодня Сорен сам решил поиграть в затворника и заперся на чердаке.
Отдав мне свою свободу передвижения.
Что ж, ладно. Это было довольно благородно с его стороны, даже несмотря на то, что из-за этого завтрак ему, как и мне, сегодня тоже подавали в постель. Это немного отдавало то ли обломовщиной, то ли слегка даже троекуровщиной. Барин из Сорена вышел – загляденье.
Моя злость потихоньку таяла, подтапливаемая мёдом и горячим кофе. Выходило, что, если я хочу продолжать как-то контролировать ситуацию, надо срочно идти на мировую, пока Сорен не успел уехать, но с каждой следующей минутой мне становилось всё более и более неловко.
Слишком уж Сорен хорошо меня знал. Если я вот так с нифига вломлюсь в его каморку, посыпая пеплом голову, он тут же заподозрит меня в неискренности, и будет чертовски прав. Я и в самом деле не считала себя виноватой, я хотела просто поговорить с ним по душам, выложить свои опасения и послушать, что он мне скажет в ответ. Без эмоций, исключительно по фактам.