– Но мне в самом деле интересно. Раз уж у меня не будет возможности узнать это на практике ввиду отсутствия у молодожёнов брачной ночи.
– Я, скорее, великий теоретик, – Сорен засмеялся в ответ на шутку Ани. – Между прочим, постельные сцены я пишу куда лучше Эрика. У него там местами какое-то противоестественное фэнтези, ей-богу. В моих книгах таких сцен меньше, зато они качественнее. Они… написаны не в лоб, и я тщательно собирал для каждой из них фактуру, чтобы не повторяться из книги в книгу. Читал научпоп по физиологии, слушал подкасты врачей и психологов…
Так, начались байки. Мне внезапно стало смешно. Я бросила на Эрика вопросительный взгляд, но судя по тому, как он поднял бровь и замотал головой, он с мнением Сорена о его детективах был не согласен.
За дверью скрипнули половицы. Кто-то из этой парочки бродил по комнате.
– У меня есть шанс стать героиней одной из этих сцен?
– Ну, мне несложно написать…
Голоса внезапно затихли, и даже половицы прекратили петь под их ногами.
– Нет, Анна, постой! – голос Сорена прорезался снова, но изменил тон и звучал глухо, словно он задыхался. – Постой. Не нужно, правда.
– Это нужно мне.
Я дёрнулась в сторону лестницы, но железные руки Эрика только плотнее сомкнулись вокруг моего тела. Что ж, он был прав: сделав хоть шаг, мы бы выдали себя с головой. Надо было сразу уходить, а не подслушивать, а теперь что уж.
– Погоди ты! – половицы скрипнули ещё раз, уже более нервно. – Слушай, я не понимаю, зачем. Если… Мы же оба пожалеем.
– Я жалеть не буду, Сорен. Если хочешь объяснений, пожалуйста. Я не была с мужчиной полгода, а когда была… Мне до сих пор неохота об этом вспоминать, да и тебе незачем знать, о чём именно. Достаточно будет того, что я всё это время думала, что никогда больше… даже не захочу. А вчера, стоя на этом облезлом ковре, вдруг поняла, что хочу. Хочу узнать, как бывает по-другому. Ты – хороший вариант. Ты не сделаешь мне больно, ты не сможешь. И не ври, что ты сам не хочешь.
– Мои желания не имеют значения, Анна. Потому, что это неправильно. Мы просто испортим сексом хорошую дружбу, и потом ничего отыграть будет уже нельзя. Ты понимаешь?
Хм, кажется, один соавтор цитировал другого. Грудь Эрика колыхнулась в неслышном мне глубоком вздохе, а Сорен тем временем развивал мысль:
– Если бы мы с тобой оказались случайными любовниками на одну ночь, я бы не сомневался. Но мы не сможем завтра расстаться навсегда, нам придётся общаться и жить в одном доме, глядя друг на друга каждый день и постоянно вспоминая о сделанной нами ошибке.
– Займись со мной любовью, Сорен. Всего один раз, прошу тебя. Ради нашей дружбы. И я больше никогда, ни единым словом не напомню тебе об этом. Клянусь всем, что во мне осталось святого.
Голоса снова замолчали. В этой тишине, настолько плотной, что мы с Эриком боялись даже вдохнуть, чтобы её не нарушить, довольно громко цокнуло об пол что-то пластиковое.
Пуговица. Слишком крупная и тяжёлая для лёгкого ситца.
И тут же мне стало абсолютно ясно, что битву Сорен проиграл. Потому что я точно знала, что он сейчас видел перед собой. Он видел длинную тонкую шею, гладкую и золотую от загара кожу, точёные плечи, соединяемые острыми ключицами с соблазнительными впадинами над ними, а чуть ниже – две круглые груди, небольшие, похожие на яблочки, с маленькими розовыми сосками. А ещё ниже взгляд спускался по плавным изгибам к крутым бёдрам и длинным ногам с рельефными мышцами – результату многолетней любви Ани к велосипеду.
Я могла спорить на что угодно, что всё её бельё осталось в нашей комнате задолго до того, как я пришла на чердак. Она, чёрт побери, готовилась заранее.
Приём был не очень честный, но, похоже, Аня шла ва-банк. Чтобы остаться от такого зрелища в разуме, требовалась очень сильная воля. А у Сорена её не было, несмотря на все его усилия в этом направлении. И она, похоже, об этом догадывалась.
– Не отворачивайся. В конце концов, я твоя законная жена. Это всё твоё. Просто протяни руку и возьми.
– Но я не могу так! Я не… не готов. У меня даже нет…
Пластиковая пуговица заскребла пол.
– У меня есть. Держи. У тебя остались ещё аргументы против?
– Я буду об этом жалеть, Анна.
– Не будешь, обещаю.
Пружины дивана вздохнули, а потом всхлипнули так жалобно, словно даже они были на стороне Сорена, и им не хотелось вместе с ним переживать то, что сейчас произойдёт между ним и Анной. Прислушавшись к воплям несчастных пружин, Эрик прижал палец к губам и, аккуратно взяв меня за плечи, развернул к лестнице. Мы сползли по ней вдоль стены по самым краешкам ступеней, стараясь не издать ни звука.