Впрочем, за запертой дверью сейчас вряд ли что-то слышали.
Тихо выскользнув на веранду, мы уселись и наконец-то посмотрели друг на друга. Любые слова сейчас казались ненужным излишеством. Мои щёки горели так, словно я только что провела полчаса, неотрывно глядя в топку печи. На лице Эрика тоже алел румянец, который он тщетно пытался приглушить, прикладывая к щекам прохладные ладони. Но через минуту сдался и обхватил длинными пальцами подбородок, застыв в задумчивой позе и состредоточив взгляд на ползущей по столу мухе.
На веранде и в самом деле было жарковато. Я открыла окно и закурила – единственное, что я могла сделать в той ситуации, в которую мы с Эриком так по-дурацки влипли.
– Ладно. С извинениями не вышло, – я старалась просто констатировать факт, но меня почти сразу прорвало чуть ли не до крика: – Господи, Эрик Нильсен, ты подслушивал под дверью!
– Во-первых, мы оба подслушивали. А во-вторых, я никогда не отличался благородством с тех пор, как попал в профессиональный спорт, и отсутствие моральных ориентиров в своё время сильно помогло моей карьере, – он улыбался краешком губ. – Ну слушай, если бы мы ломанулись, как лоси, по лестнице, мы бы точно помешали… их деловому разговору. Но, признаюсь, такое я не рассчитывал услышать, что да, то да. Больше всего меня возмущает то, как он отзывался о моих книгах. Противоестественное фэнтези, надо же.
Муха тем временем доползла до брошенной на столе хлебной корки, ощупала её хоботком и стала потирать лапки в предвкушении.
– Я был об этой парочке совсем другого мнения. Ну что уж теперь, люди они вроде как взрослые, разберутся. Вообще, везёт же этому засранцу Сорену – красивые женщины на него вешаются пачками, а он не ценит.
– А на тебя нет, и ты завидуешь? – грех было его не подколоть.
– Да чему тут завидовать-то? У меня, знаешь ли, возраст, моя шея столько уже не выдержит. Тем более, что самая красивая всё равно живёт со мной, – теперь его улыбка уже была той самой, перед которой невозможно было не растаять. – Хотя я всё ещё помню, как этот сопляк пытался соблазнить её прямо у меня на глазах. Я даже на секунду испугался, что соблазнит, но всё-таки он не дотянул.
Ладно, один-один. Эрик всегда неплохо умел сводить счёт в ничью.
– Шутки в сторону, Эрик. У нас с тобой возникает очень насущный вопрос – а где же нам спать-то теперь? Точнее, тебе. Я не уверена, что они успеют разойтись до того, как тебя совсем сморит.
– Да уж, если Анна вернётся и обнаружит меня в твоей постели, даже в приличном виде, будет неудобно.
– Стоять под дверью тебе неудобно не было, – грех было не подколоть его ещё раз. – Придётся нам опять в сарае спать. Вот там будет и в самом деле неудобно. До чего ж они не вовремя, а? Ночи стали жуть какие холодные, надо бы одеться потеплее. Подожди меня тут, я быстро.
В нашей с Аней комнате я вытащила из чемодана тёплую толстовку и две пары носков. И, натягивая один носок поверх второго, для надёжности, я внезапно задумалась о...
О том, что мне сегодня случайно довелось узнать.
Не было у меня на душе спокойно от этого знания. Я окончательно запуталась в причинах и следствиях всей той дичи, которую вытворяла эта фиктивная парочка. Особенно диким это казалось оттого, что поодиночке они вели себя вполне адекватно. Даже с поправкой на личную душевную неустроенность каждого из них.
Чёрт побери, дурости выкидывают они, а стыдно за это мне. Ну почему так? И ведь разница в возрасте у нас с ними была совсем небольшая, всего несколько лет, но ощущала я себя на их фоне каким-то динозавром, словно меня воспитывали в викторианском пансионе, а не на улице питерского спальника в безблагодатные годы. Поступки что Ани, что Сорена, на мой личный вкус, отдавали махровым эгоизмом и были просто запредельно циничными. Они же чувства друг друга ни в грош не ставили.
Ну нельзя так с людьми. С друзьями так нельзя.
Несмотря на все шуточки Эрика, у которого здоровый цинизм был одной из черт характера, по его офигевшему лицу было ясно, что даже он выкрутасы и Ани, и Сорена воспринимает, как что-то уже слегка за гранью. И это при том, что он сам умудрился сегодня выкинуть. Ох ты ж блин, вот интересно, это их с деревенского молока так всех корёжит или от слишком свежего воздуха в сочетании с бездельем?
Нет мне ответа.
Я только вздохнула, просунула голову в ворот толстовки и вернулась к Эрику, чтобы сообщить, что нам пора. Он всё ещё сидел у стола, глядя в распахнутую мной створку окна, словно не замечая, как посвежело на веранде. Его крылатая подруга уже давно смоталась со стола по своим мушиным делам, и ему оставалось только рассматривать палисадник, в котором остро пахнущие осенью георгины потихоньку сменяли душистые летние флоксы. Я тут же захлопнула раскрытый было мной рот: мне отчего-то расхотелось тревожить его в этом спокойном и медитативном ожидании, даже наоборот, хотелось стоять тихо и смотреть на него. На крупные кисти рук, сцепленные на яркой клеёнке, на изгиб длинной шеи в вороте чёрной футболки, на стриженый золотой затылок и полупрозрачное ухо, просвечивающее красным от светящей сквозь него лампы. Услышав мои шаги, он резко обернулся, но я так и не смогла выдавить ни звука, продолжая любоваться его длинным породистым носом и глазами, синими-синими, ни на йоту не потускневшими со дня нашего знакомства. Я просто положила руку ему на плечо, а он так же просто повернул голову и прижался губами к моим пальцам.