Она признавалась мне, что только актёрское мастерство помогало ей в момент съёмки продолжать разговор, а не забиваться в угол от того, что ей приходилось слышать, а зачастую и видеть. Её профессия снова пригодилась ей, стала щитом, на время прикрывавшим её психику от жуткой реальности, когда очередной гость, опустив потухшие глаза, неловко поправлял одежду, стараясь прикрыть от безжалостной камеры следы своих увечий, которые гримёры специально не трогали. Но то, что Анна сама прошла через то же, что и её гости, помогало ей пробиться сквозь наглухо запертые поначалу двери в души забитых и сломанных героев своих интервью и дать им надежду, которая была им так нужна.
Только вот этот маятник всегда возвращался. Он не мог не вернуться. Сорен рассказывал, что иногда она приходила домой со съёмки бледная до синевы и потом взахлёб рыдала полночи над очередной историей, а ему казалось, что ей самой давно уже нужна помощь. Но утром она снова принималась за дело, говоря, что единственное, что ей помогает – не останавливаться. Идти дальше.
Сорен переживал, что может сделать для неё слишко мало – разве что обнять, выслушать и принести поесть, или чаю, но, когда он поделился с ней своими опасениями, Аня лишь погладила его по щеке и ответила, что самое главное он для неё уже сделал.
И теперь это только её война. Её способ дать понять всем, кто её слышит, что может и должно быть по-другому. Как он однажды смог показать это ей самой.
Но Сорен не был бы собой, если бы однажды не допетрил до простого способа быть с Аней вместе даже посреди этого кошмара. По-настоящему вместе, как и обещал ей, сидя в нашей гостиной. Он думал всего пару недель, а потом напросился на встречу с Аниным начальством. И без обиняков сказал, что тоже хочет помочь. Сделать то, что он умеет лучше всего.
Написать книгу.
За основу он решил взять материал из уже записанных интервью, и для начала пересмотрел всё, что было снято. Уже на этом этапе он первый раз засомневался – а осилит ли он. Но, когда Эрик, с которым Сорен поделился своими опасениями, намекнул, что овчинка выделки не стоит, Сорен внезапно поймал кураж.
– Ты пойми, – втолковывал другу Эрик, – через “не могу” ничего хорошего не выйдет. Если тебе уже сейчас кажется, что ты не вывезешь, не стоит и браться.
– Да я уже решился, только…
– Ты что, боишься? Или стесняешься отыграть всё назад? Брось, раньше ты направо и налево отказывал студиям, и совесть тебя ни дня не мучала.
Сорен посерьёзнел.
– Я не собираюсь ничего отыгрывать. Но да, пожалуй, что боюсь. Эрик, там… там такое дно, ты просто не представляешь. И это я только одним глазком пока глянул. Мне придётся нырнуть туда, откуда вынырнуть таким, как был, я уже не смогу.
– Ну вот и отойди от водоёма, – пожал плечами Эрик.
– Что ты сказал? – Сорен не верил своим ушам.
– Разумную вещь, Сорен.
– И это ты мне говоришь? Человек, который никогда в своей жизни не сдавался? Который ни минуты не думал, бросая любимое дело, успешную карьеру, сытую обеспеченную жизнь, чтобы жить так, как считал нужным? Который теперь вынужден внимательно подсчитывать каждую потраченную крону, потому что бросил всё это, лишь бы быть с любимой женщиной?
Эрик замолчал. Я знала, о чём он в тот момент думал.
О том, что они с Сореном очень разные.
Наконец, он снова разлепил тонкие губы, но прежней уверенности в его голосе уже не было.
– Я умею сдаваться, Сорен, если обстоятельства сильнее меня.
– Только не в тех вещах, которые для тебя и в самом деле важны. Там ты скорее умрёшь, чем прогнёшься. И я научился этому именно у тебя. Вставать на ноги из любой грязи, куда втоптали, и идти дальше, куда шёл, не сворачивая и не оглядываясь.
Длинный-длинный выдох. Тренированные лёгкие профессионального спортсмена могли вместить очень много воздуха.
– Эта книга настолько важна для тебя?
– Она важна для Анны. А значит – и для меня тоже.
– Ладно. Я могу чем-то помочь?
– Просто будь рядом, чтобы подать мне руку, если что. Вытащить из дерьма, если я слишком глубоко увязну. Как ты делал это всё время, что я тебя знаю.
Слушая их беседу, я вспоминала, как однажды пьяный вдрабадан Сорен объяснял мне, почему он никогда не смог бы стать актёром. Из-за страха потерять свою личность хотя бы на те несколько минут, что они находятся на сцене в чужой шкуре. Выйти за границы. А сейчас он решительно делал к этому пределу первый шаг.