Он перечислил весь гонорар за первый тираж фонду, где работала Аня, и ушёл в тину. Единственным публичным мероприятием, на котором он появился, была презентация первого издания, где он заявил, что счастлив уже потому, что его муза по-прежнему с ним, и только её любовь помогла ему вынести всю тяжесть работы над этой книгой и не возненавидеть весь мир.
Если же говорить обо мне, то я испытывала двойственные чувства. Успех не мог меня не радовать, но… Больше всего то, что я чувствовала, было похоже на ощущения Эрика на премьере пьесы Сорена в питерском театре. Тоску по наивному, талантливому, острому на язык мальчишке, которого мы опекали, и которого больше нет. Он в самом деле вернулся другим. И если та пьеса, которую он написал для Ани несколько лет назад, была подарком влюблённого юноши, то эта книга уже была подарком взрослого мужчины. По-настоящему взрослого.
Сорен окончательно вырос.
– Нет, Эрик, это так не работает!
– Ну почему, Катерина? Выглядит вполне логично.
Эрик сделал еще глоток кофе и опустил чашку на копию какого-то старого договора. Похоже, не первый раз – бумага была испещрена пересекающимися тёмными окружностями разных диаметров.
– Да по кочану. Если использовать терминологию Сорена, это противоестественное фентези.
Синие глаза, внимательно смотревшие на меня в ожидании ответа, сузились – именно так выглядела в исполнении Эрика стадия гнева перед тем, как он начнёт торговаться за предлагаемые мной правки. Но, чтобы он их принял, аргументации уровня “потому что” было недостаточно, мне требовалось пояснить свою позицию.
– Вот скажи мне, сколько лет твой герой служит в полиции?
– Погоди, сейчас прикину…
– То есть, ты даже не знаешь точно?
Эрик засопел и полез рыться в куче бумаг на своём письменном столе. Нужная находилась на самом дне кучи, и мы оба это знали. В конце концов он вытащил потрёпанный лист с нарисованной от руки схемой.
– Хорошо, будет тебе точно. В первой книге цикла он молодой полицейский, только закончивший в Мальмё Полицейскую высшую школу, – он подхватил со стола карандаш и ткнул в самое начало временной линии. – Так, это второй том, третий…
Грифель пополз по жизненному пути выдуманного Эриком сыщика, отсчитывая годы. Линия, аккуратная и подробная в начале, с отметками всех ключевых событий, к середине стала из нарисованной фломастером по линейке карандашной, потом заскакала по кочкам, вехи на ней всё редели и редели, пока конец линии не упёрся в финал четвёртого тома. А сейчас Эрик писал седьмой.
Карандаш забарабанил по листу.
– Эм… Ну, тут десять лет. И ещё в пятом и шестом… примерно…
– Кажется, ты устал от этой истории. Закончить бы её на пике, пока она не скатилась во что-то унылое, как считаешь? Уходить красиво и вовремя ты умеешь.
– Возможно, ты и права. Герой мне поднадоел. С удовольствием скину его в Рейхенбахский водопад. Слушай, а почему я не пишу любовные романы? Там, чтобы всё закончилось, никого убивать не надо, достаточно обычной свадьбы.
– Так, сколько ты насчитал?
– В общем, лет пятнадцать выходит.
– Человек, прослуживший в полиции пятнадцать лет, не может не знать того, что пишут в учебниках по криминалистике. А этот метод, который вы с ним выпустили из виду, есть даже в российских, причём изданных двадцать лет назад.
Эрик задумался. Он ни на секунду не усомнился в моей правоте. Потому что точно знал, что в своё время я штудировала такую литературу пачками. Иначе бы и я, и Оля, и ещё пятеро наших подружек, провернувших похищение одного… известного футболиста, попались бы, не отходя от кассы. А мы не попались.
– Чёрт, – жертва того самого похищения сейчас сосредоточенно грызла напротив меня карандаш. – Придётся три главы полностью переписать. Слушай, а может, действие в Россию перенести? Пока не поздно? Единственный полицейский, с кем я знаком и могу проконсультироваться, это Миша. И ещё те, которых наши соседи вызвали, когда я перекопал ночью нашу лужайку. Но с ними я…
Рассуждения Эрика прервал телефонный звонок. Я кинула взгляд на экран.
– Погоди, это Сорен. Спорим, опять отсрочку по сценарию клянчить будет?
– Спорим. Если он звонит по другому вопросу, я обязуюсь совершить общественно одобряемый поступок. Например, старушку через дорогу переведу.
– Идёт, – я схватила телефон и сразу включила громкую связь.