Он наклоняется и протягивает мне руку.
— Иди-ка сюда.
Конь огромен, перебирает копытами, будто ему не терпится размять ноги. Страшней него только всадник, которому, похоже, тоже не терпится.
— Хочешь испытать пределы моего терпения? — Он показывает крохотное расстояние между большим и указательным пальцем. — Оно вот такое в отношении тебя. Поверь, земля в качестве постели тебе не понравится, но ты своим поведением рискуешь переубедить меня прямо сейчас.
Беру его за руку, и он мигом — рывком — поднимает меня на скакуна. Садит перед собой. Неудобно до жути.
— Будем дома через пару часов, — говорит он негромко. — Можешь пока подумать о том, что тебя ждёт. Я в любом случае получу от тебя всё — от тебя зависит, получишь ли ты удовольствие, или будешь страдать.
Лошадь гарцует, земля от меня так далеко — страшно упасть под копыта. Но я бы упала, если бы это избавило меня от прикосновений Саймона, его уверенности господина. Он уже владеет мной, даже когда помогает устроиться поудобней.
— Обними меня... Делай, что говорю. Ты же не хочешь свалиться с лошади, несущейся во весь опор. Вот так, Сашенька.
Сашенька подчиняется: обнимает обеими руками, прижимается головой к плечу. Закрывает глаза, чтобы не смотреть на мужественный профиль. Лекс же думает о том, что если ничего не изменится, то уже к утру от неё ничего не останется, за исключением попользованной оболочки.
Глава 9. Все девичьи мечты
Бешеная скачка в объятиях человека-демона и мир вокруг — будто иллюстрация к сказкам братьев Гримм. Подступающие к краям дороги старые деревья тянут узловатые ветви друг к другу, словно пытаются скрыть обнажённую землю от нескромных взглядов. Но луна и звёзды всё равно смотрят, гордо сияют, как бриллианты, на черничном бархате неба. Серебристая лента дороги то кажется бесконечной, то обрывается в темноте следующего поворота. Воздух треплет волосы, дерзко целует лицо, его чистота и свежесть пьянит после духоты жаркого дня. Дорога совершенно пуста, лишь пыльный монстр, поднятый ударами мощных копыт, держится сзади, как будто догоняет нашего скакуна. Ощущение полёта сквозь волшебную ночь завораживает, несмотря на другого монстра, которого я обнимаю уже по собственной воле — не хочу упасть вниз.
— Успокоилась, наконец? — Саймон всё замечает, контролирует каждое моё крохотное движение и будто мысли читает. — Хорошо. Дом уже скоро.
— Если ты хотел меня подбодрить, то тебе это не удалось. Я боюсь того, что ты можешь со мной сделать.
Я должна быть откровенной. Прежде, иногда, это помогало. У Саймона не было и нет совести, но страх и слёзы его утомляли, и он отступал. Может, и здесь получится на этом сыграть? Разрыдаться перед ним я смогу с лёгкостью. Истерика, которой так и не случилось, не ушла, а лишь притаилась, я всё ещё её чувствую — слабость, боль и отчаяние, и обиду на себя — неудачницу, Саймона, Костю, ангела-демона, на весь мир.
Да и Саймон поможет потерять самообладание. Он словно задался целью меня испугать — говорит открыто, будто о вещах само собой разумеющихся:
— Всё, чего ты боишься, я с тобой сделаю. И больше твоих сладких фантазий сделаю — обещаю.
— Ты специально меня пугаешь?
Он крепче прижимает меня к себе, одной рукой держа поводья.
— И чего же тебе бояться? — У него такой спокойный тон, будто мы на светском приёме или на совещании директоров. — Ты взрослая женщина, ты должна понимать, чего я хочу от тебя. Давай не будем играть в наивных девственниц, и тебе понравится то, что я могу тебе дать. Понимаешь, чего я хочу?
Опускаю голову. Все желания Саймона описываются лишь одним словом, грубым, но точным.
— Так чего я хочу? — Он подзуживает, и я понимаю, что стесняться мне нечего.
— Трахаться. — Ёжусь от того, как это прозвучало.
Он хмыкает как раз тогда, когда лошадь ржёт — они будто смеются надо мной вместе.
— Больше чем трахаться. — Он шепчет, наклоняясь к моим волосам. — Я хочу от тебя больше. Хочу, чтобы ты любила меня.
Он такой идиот.
— Чтобы добиться любви, ты выбрал странный способ. Мне показалось, что ты делаешь всё, чтобы я тебя ненавидела.
Вспоминаю, как он лапал меня, каким грубым был, и его пальцы внутри — становится жарко, к лицу приливает кровь. Ужасно хочется ударить его и... делаю это. Бью его в живот, а он смеётся.
— Когда ты окажешься в одной постели со мной, то забудешь всех, с кем когда-то была. — Он прерывается, шумно вдыхает, будто его мучает что-то. А затем зло чеканит: — Ты забудешь его.
— Я должна забыть кого-то определённого?
Его пальцы впиваются в моё тело сквозь одежду, глаза заволакивает тьма.
— Смеёшься надо мной? — Голос становится ниже. — Не стоит дразнить того, кто и так еле сдерживается.