— Петя, а на кой мне вообще дезертировать?
— Приказ наших. Велено тебя спасти. Нам нужны свои Суворовы, а кремлины подставы не прощают, Окопыч. Наши доктора в последнем обследовании на предмет годности тебя к дальнейшему прохождению армейской службе тебе специально поставили диагноз — рассеянный склероз, предынсультное состояние, склонность коронарных сосудов к инфаркту миокарда и прогрессирующую болезнь Альцгеймера. Прогноз по жизни — отрицательный, от силы три месяца. Вот за это тебя и поставили командовать Южным фронтом. У потомков чикагских мальчиков был договорняк с кремлинами, что от русской армии останутся одни угольки с таким командующим, а сами русские войска рассосутся на пространстве Руси, как чирей на заднице. Ты же вытравил фригилов, как тараканов на дезстанции и навёл страху на воинственных инородцев. Обратный эффект, сам понимаешь. Основные потери личного состава понесли наши восточные союзники. Теперь тебе за такое — каюк от своих же!
— Я служил своему народу.
— В наше время служат только интересам большого бизнеса и транснациональным корпорациям. Всякий и каждый кремлин мечтал за уничтожение России получить входной билет клуб Мировых Владык, как когда-то Великий Горби. А ты тут со своими блистательными суворовскими победами….Для них ты уже труп, а мы даём тебе шанс..
— Петро, понимаю, мы схожи с бой фигурой, сединой, ну, и на морду тоже. Ты жертвуешь собой ради меня, а у тебя жена ещё не старая и дети только вступили во взрослую жизнь.
— Окопыч, декабристы, когда поднимали восстание, помнили, что по русской традиции дети бунташных князей и дворян теряли всё вплоть до жизни.
— Когда же победа?
— Она пришла примерно через сто лет после расстрела солдат на Сенатской площади картечью. Ты её приблизишь, если выпустишь хотя бы пять сотен полковников в подпольной академии Русской Армии.
— Далеко отсюда?
— В одной из пещер на обжитых когда-то немцами островах Южной Аргентины, ну, там почти что Огненная Земля. Местность тебе как раз по климату. Здесь слишком жарко, до ста годков не дотянешь.
— И каким это ходом ты доставишь меня к морю?
— Водным, Окопыч, не быстрым.
— Это в пустыне-то?
— Видишь ли, профессор и доктор наук, у персов с допотопных времён сохранилась система сбора дождевой и талой воды в подземные водохранилища. Двести-триста метров под землёй эти реки стекаются в целые озёра. А там до Персидского залива рукой подать.
— Это же джинн, в бутылке с пробкой! В Персидском заливе, Петя, наши заклятые друзья контролируют каждый миллиметр акватории!
— А мы, представь себе, каждый микрон. Вода дырочку найдёт, Окопыч, не бойсь.
— Слышишь шум винтов с неба?
— И роторные пулемёты слышу.
— Это турки по мою душу. Мы их отвлекли на четверть часа, больше не смогли.
— А как ты сам, Петро?
— Окопыч, за меня не бойся. За мной МИД, ГРУ и спецназы, а ты беззащитный полупенс. Когда меня увезут на пытки, дипломаты поднимут бучу, разведчики заварят кашу с заложниками для обмена… Не бойсь, не пропаду!
13
Тишина в пещерах, где текли подземные реки, завораживала и тянула на сон. Лишь иногда плеснётся на поверхности безглазая рыба да сорвётся капля воды с невидимого свода. Перс в хэбэшке без погон и вообще любых знаков отличия лениво шевелил веслом в надувной лодке и напевал в нос восточный мотив. А невидимые станы пещере превратились в киноэкран неимоверных размеров…
— Дядя, можно поиграть с вашей козочкой? — из трескучей осоки высунулась веснушчатая рожица, косички с бантиками. За ней другая, те же веснушки, только огненные вихры в разные стороны.
— Это не дядька, а хлопец, что ли ты не видишь? Он не козу пасёт, а рыбу удит.
Оба улыбались ему, придерживая раздвинутые стебли травы. У девочки не было молочных зубов спереди, у мальчика прорезались сверху два резца, большие, как у кролика.
— Пошли, а то рыбу распугаем… — зашуршала осока, скрыла детей.