Подходит Иван: с его плеч свалился большой груз. Он радостно жмет мне руку:
– Быть тебе черпалём, а не на подхвате!
Я не понимаю и вопросительно смотрю на него: о чем разговор? Иван объясняет, что "черпаль" – самая высокая, а "на подхвате" – последняя квалификации в среде московских золотарей (ассенизаторов). Я благодарю друга за столь высокую оценку моего скромного труда, незаслуженно сравненного с доблестным трудом и высочайшим мастерством столичных асов.
Иван сам разрушает всю торжественность момента:
– Я сказал "быть" – о будущем времени. Ты сейчас еще не совсем погрузился в "золото", чтобы черпать полной мерой…
– Спасибо, сэр, за предостережение: буду погружаться дальше. Надеюсь – с Вами вместе…
Мы оба чувствуем звериный голод, но столовая на станции уже закрыта. Надо бы и "поднять бокал" за успешную работу, но поднимать нечего: местный магазин выбрал годовые фонды на "сучок" (водку из опилок) еще в марте. Спасает нас Мао Цзе Дун: недавно мы купили целый ящик китайских зеленых яблок. Достаем их из-под кровати и витаминизируемся до оскомины, затем переходим к "ста чаям".
Впрочем, не так все плохо: один раз в месяц мы с Иваном едем в Читу – в банк за деньгами. Там мы обедаем в ресторане "Забайкалец". Традиционно – обед у нас длится до позднего вечера, когда уходит наш последний поезд. За это время, к удивлению официанток, укладываем в свое нутро все богатое меню сверху донизу и вливаем грамм по 400 отличного тираспольского коньяка четыре звездочки… Поездка в Читу предстоит через несколько дней.
Скоро начинаются морозы, и у нас появляется еще один деликатес, более чем съедобный. Окрестные крестьяне на санках мешками развозят молоко в виде замороженных дисков, отформованных в мисках и тарелках. Мы закупаем по несколько дисков сразу и храним их, подвешивая за окнами. Одна сторона ледяного диска особенно вкусна: там – сливки…
Элегическая вставка. Я так нудно и подробно описываю подъем большой железяки только потому, что он был первым. Его успех позволил мне "обнаглеть", и почувствовать себя способным на любые "подвиги". Хуже всего, что так думало и начальство. Уже через несколько месяцев я понял, как мне повезло с первым, таким наивным и робким подъемом: у меня были идеальные условия, которые больше никогда не повторялись. Во-первых – у меня было время, чтобы все тщательно рассчитать. Во-вторых – были технические и людские ресурсы, а также богатые возможности изготовить все расчетные детали с большим запасом прочности. В-третьих – была в целом отличная погода. Наконец – в этом театре даже были зрители и болельщики…
Вскоре ничего этого не будет, работа будет труднее, а время уплотнится до предела…
Эстетически-архитектурное послесловие. Наша труба – сверкающая на солнце вертикальная полоса – становится, как говорят архитекторы, – "высотной доминантой" округи. Она видна отовсюду, в том числе из окон проезжающих поездов. Еще несколько лет, проезжающие на Дальний Восток друзья, радостно сообщали:
– Видели, стоит!!!
Легче держать вожжи, чем бразды
правления.
Майор Удовенко – "батя" – частенько пьет с нами вечерний чай и жалуется на свое войско – группу в/ч 10467. Мы с Иваном недоумеваем: матросов у него столько же, зато есть лейтенант Симагин и целых пять мичманов. Батя уныло рассказывает нам, что все мичманы пошли "враздрай", перессорились "из-за баб". В возникшей драке победил мичман Сухоручкин: лет 6 назад он был чемпионом по боксу Черноморского флота и сохранил боевые навыки. Мичман Воропаев неделю ходил с подвязанной челюстью. Но это была Пиррова победа, матросы тоже разделились "по мичманам" и ведут непрерывные драки.
Батя – бывший артист, – добрый, "неорганизованный" и сентиментальный человек с седеющей роскошной бородой. Все производство и личный состав он отдал на откуп Симагину и мичманам, сам целыми днями сидит дома и готовит сдаточную документацию по объектам.
Мой старшина Квасов с округлившимися глазами рассказывает мне о подъеме в группе соседей, который он наблюдал.
– Знаете, Николай Трофимович, я такого никогда не видел раньше! Заходит в кубрик мичман Воропаев, командует "Подъем!" Матросы – ноль внимания. Начинает будить их персонально; поднимаются нехотя только некоторые. Один, открыв глаза, говорит: "А пошел ты на …, ты – не мой мичман!". И Воропаев забирает только своих матросов, а остальные продолжают спать!
При таких порядках группу соседей начинают потрясать ЧП. К обеду "незадействованные" своими мичманами матросы просыпаются и начинают искать развлечений. Большая группа срывается в самоволку в Читу. Там очень хорошо "сидят". Возвращаются совсем веселые. Проводница в вагоне, по просьбам пассажиров, делает им замечание за шум. Они в ответ не только избивают проводницу и некоторых пассажиров, но и разносят в щепки вагон: выбивают половину окон и дверей, разламывают сиденья…
Пяток других матросов угоняют у строителей автокран и уезжают за водкой в Кручинино. На обратном пути опрокидывают кран и бросают его исковерканным…
Вскоре с этой разболтанной группой мне пришлось столкнуться вплотную. В воскресенье в клубе на станции кино и танцы, и я обычно отпускаю в увольнение всех желающих: ребятам надо отдыхать. Иван дома отсыпается, а я появляюсь в клубе минут за 15 до начала кино. В вестибюле толкучка: матрос Куценко из "десятки" стоит в дверях, держит в руках ремень с бляхой и никого не пускает в зал. Спрашиваю матросов, есть ли здесь Симагин. Говорят, – сидит в читальном зале. Действительно, Симагин сидит там, спокойно уткнувшись в газету.
– Боря, ты что не знаешь, что твой Куценко там беснуется? Почему не приведешь его "в плоскость истинного меридиана"?
– А он меня не пускает в зал, – отвечает лейтенант Симагин. – Что я могу сделать? – в его голосе начинает звучать слеза.
– Ну, хоть что-нибудь, чтобы не позорить офицерскую форму! – в сердцах бросаю ему.
Боря недовольно отворачивает от меня холеный фейс и снова утыкается в газету. Я опять выхожу в вестибюль: там еще полно народа, не успевшего пройти в зал, среди которого виднеются и мои матросы. Изгнанная билетерша выжидательно глядит на меня. Я младший офицер другой части, и не являюсь прямым командиром для рядовых другой части, но билетерше эти тонкости неведомы. Да ей и наплевать на них: беснуется матрос, а офицер не принимает никаких мер…
Прохожу в дверь, отодвигая Куценко, и обращаюсь ко всем: "Заходите!". Опомнившись от неожиданности, Куценко хватает меня за отвороты шинели и бешено вращая ремень с бляхой над головой, орет на весь клуб:
– А-а, суки, матросские лейтенанты! Продали нас, предали!!! – на его губах выступила пена, острые черные глаза совсем безумные, смрад перегара распространяется вокруг. Я стою неподвижно. Сжимаю рукой в кармане шинели тяжелый немецкий фонарик: если меня заденет бляха, – я со всей силы буду бить бесноватого в висок. Мои матросы начали приподниматься, из "десятки" – тоже. Драка нескольких десятков матросов будет мало напоминать детский утренник, остальным тоже будет не до кино…
– Что стоите? Уймите его! – я обращаюсь не к своим, а к матросам "десятки", дружкам Куценко, которые уже изготовились к бою. Они нехотя спохватываются и оттаскивают рвущегося из рук матроса на улицу. Зал постепенно заполняется зрителями. Последним входит Симагин и деловито втискивает свои телеса в узковатое сиденье.
Какой фильм показывали тогда, – почему-то не запомнилось…
Количество ЧП в группе Удовенко уже превышает некоторую критическую величину. Для "разбора полетов" приезжает командир части, мой "крестный" – Глеб Яковлевич Кащеев, и замполит – подполковник Яковлев. Кащеев неделю разбирается со всеми безобразиями, наводит в группе некоторый порядок. На общем прощальном построении Кащеев произносит пламенную речь о выполнении воинского долга, которое немыслимо без дисциплины, о больших и почетных задачах, стоящих перед группой. Матросы, мичманы и офицеры покорены речью, обещают: "Товарищ, командир, дальше все будет хорошо". Он уезжает, оставляя Яковлева в группе.