– Постройте группу, – отдаю ЦУ Шабанину. Группа построена в две шеренги, "равняйсь", "смирно", "товарищ старший лейтенант…", – все по науке, все привычно и обычно. Вот только без обычного "вольно" обращаюсь к правофланговому старшине 2 статьи Жуку:
– Вы не хотите работать?
От внезапного вопроса и официального "Вы" Саня даже теряется:
– Да нет, почему, я – хочу!
– Выйти из строя!
Саня по всем правилам делает несколько шагов вперед, затем поворачивается лицом к строю. В упор обращаюсь к следующему:
– Вы не хотите?
– Я хочу!
– Выйти из строя!
По одному перебираю весь строй. Образуется строй "вышедших из строя". Остается человека три. Доходит очередь до Рожкова. На мой стандартный вопрос Жора со слезами обращается к вышедшим из строя:
– Ну, что же вы? Мы же договорились!
Я повторяю вопрос. Рожков с отчаянием восклицает:
– Да! Я не хочу, и не буду работать!
– Рожкову – оставаться на месте. Вы не хотите работать? – это уже вопрос к следующему. Оставшихся два матроса – "хотят", и переходят в новый строй. В бывшем строю остается один Рожков.
– Ну, вот теперь все ясно, – я обращаюсь к Шабанину. – Не хочет работать один Рожков, все остальные – хотят. Матросу Рожкову – в кубрик, можешь там отдыхать и спать. Остальных, – это уже команда Шабанину, – ведите на объект.
Шабанин поворачивает и уводит строй. Ко мне подходит ошарашенный Рожков.
– Товарищ старший лейтенант! Разрешите мне стать в строй! Я буду работать!
Слабачок, не выдержал и минуты. Холодов на Новой Земле больше суток держался.
– Нет, Жора, ты не хочешь работать. Зря я тебя на сварщика учу: не нужно это тебе. Тебе, как Косте Кулиеву, отдыхать очень хочется, – я бью по самым больным местам. Балабол и горлопан Рожков – мужик все же трудящийся и деятельный. Кулиева он презирает. Сварщиком Жора хочет стать до дембеля: в его родных местах – огромный спрос на сварщиков, там их на руках носят.
Рожков со слезами на глазах начинает уже прямо канючить. Он, дескать, страстно мечтает вернуться к радости свободного труда. Чтобы не заржать, я поворачиваюсь и ухожу. Жора это воспринимает как разрешение, и рысью несется догонять строй…
Иду к Баранову. Докладываю ему, что его собственный зам может устроить в гарнизоне вторую серию броненосца "Потемкин". Такое кино нам надо? Полковник Баранов – настоящий командир. Он темнеет лицом и прощается со мной. На другой день питание матросов идет строго по аттестату…
Минует печальное время,
Мы снова обнимем друг друга…
На несколько дней я приезжаю в Ленинград. Эмма уже почти закончила работу над дипломным проектом, день защиты уже назначен. То ли надо было что-то напечатать для диплома, то ли я хотел "обрасти" настоящей канцелярией, но почему-то нам безумно захотелось иметь в своем семейном арсенале пишущую машинку. Вообще-то множительные аппараты – предмет строгого надзора "органов". В любом учреждении пишущие "Ундервуды" перед выходными и праздниками сдаются и опечатываются. Конечно, это делается, чтобы диссиденты, которых мы клеймим, сажаем или периодически выгоняем за границу, не могли печатать свои растленные опусы и прокламации по праздникам: пущай отдыхают хоть в это время
Не совсем понятны эти строгости: пишущие машинки можно приобрести в магазине: купи себе и твори. Новенькие роскошные "рейнметаллы" для формата А3 мне не по карману. Есть портативная "Москва", но она тоже дорога, да и буковки в ней маленькие – не солидно как-то. В комиссионке на Жуковского находим малогабаритную "Олимпию" с большими буквами, сравнительно дешевую. Правда, в ней с муками передвигается каретка, и заедает половина букв, но я исполнен уверенности: вылечу.
Из части идет грузовик в Котово, и мы отправляем с ним кое-какие габаритные вещи, в том числе – наше никелированное чудо с шишечками. Не то, чтобы шишечки стали нам не милы. Просто такую "только кровать" нельзя ставить в наши 17 метров. Нам нужно нечто, на котором днем можно было бы также сидеть. В Котово же у нас – "полное ай – люли"!
Везу свою дорогую жену в новые палестины для ознакомления. Эмма – в восторге. Мы еще никогда не жили вдвоем в отдельной квартире с телефоном. Лес – красивый сосновый бор – начинается прямо от нашей улицы. За считанные минуты набирается туесок отличных маслят, которые сразу можно жарить. Чистый ухоженный городок, есть магазины и все, что надо…
Неделю мы счастливо живем в нашем раю. Устраиваемся надолго, обставляем жилище скромно, но удобно. Просторы – неописуемые. И главное: наконец мы вместе. Даже ремонт пишмашины не омрачает нашего счастья.
Ремонт оказался серьезным по зависящим от нас причинам. Болезни механизма – нашего пишмаша – обнажатся только после его разборки, и я бодро занялся этим увлекательным занятием. Сняв несколько букв с машинки, я сообразил, что все проволочки, тяги и крючочки на каждой букве имеют различные размеры и конфигурацию. Чтобы отыскать дорогу назад (значит, была надежда ее найти!), я взял чертежный лист и расчертил его на квадратики с обозначением всех букв и знаков. Теперь снимаемые детали я уже укладывал комплектами в нужную ячейку. Несколько смешанных комплектов, снятых "без ума", мне пришлось сложить на отдельную кучку: придется подбирать им место методом проб и ошибок. Этот метод еще называют методом "научного тыка". Неоконченную работу я отложил на следующий вечер…
Днем моя прелесть, моя молодая хозяйка, наводила порядок в вигваме, и красивым глазом заметила безобразие. Тщательно распределила крючочки и тяги по оставшимся квадратикам, радуясь, что посильно участвует в нашем созидательном труде…
… В общей сложности около двух суток провел я за "научным тыком" теперь уже всех до единого крючочков и тяг пишмаша. Периодически я отвлекался, чтобы вытереть слезки любимой жене, которая умоляла меня простить ее, разбить проклятый пишмаш об стенку и начать новую счастливую жизнь без этого предмета…
Вставка – почти историческая. Этот пишмаш вот уже почти полстолетия живет с нами. Сначала он печатал все бумаги в Котово, затем – участвовал в написании книги по сварке, отпечатывал в нескольких экземплярах всякие важные семейные заявления, доклады и даже стихи. До тех пор, пока наш сын не привез мне для ознакомления старенький 386-й компьютер и принтер. Сейчас пишмаш бесполезно занимает место в шкафу. Я просто не могу его выбросить на свалку – он живой, он – мой друг. Мы в ответе за тех, кого вылечили.
Эмма вскоре убывает в Питер на защиту дипломного проекта. Возвратится она к Октябрьским праздникам, чтобы остаться в Котово. Если отсюда придется уезжать, то уедем вместе. Теперь мы будем вместе везде, куда бы ни забросила нас военная судьба…
Здравствуй, милая картошка,
Пионеров идеал!
Андрющенко меня уже забыть не может. В пятницу ко мне вестовой солдат приносит от него записку на клочке бумаги: "Командиру в/ч ст. л-ту Мельниченко. В воскресенье к 9-00 всему Вашему л/с прибыть к КПП для поездки в колхоз "Победа" на уборку овощей". И размашистая подпись: "Подполковник Андрющенко".
– Товарищ подполковник сказал, чтобы вы дали ответ, – добавляет солдат.
– Передай товарищу подполковнику, что матросы никуда не поедут!
– А писать ничего не будете? – спрашивает удивленно солдат.
– А что еще писать? Разве непонятно?
Вышколенный солдат из охраны арсенала просит разрешения выйти и уходит. Ишь, что придумал подполковник! Я уже знаю, что с окрестными колхозами и совхозами у него крепкая дружба и "совместное распитие". Все свободное время солдаты караула и арсенала проводят на колхозных полях на картошке, свекле, моркови, капусте. Но почти ничего из этих овощей на стол к ним не попадает, кроме казенной сечки и шрапнели. Мне, конечно, до этого дела нет: я не прокурор. Но мои матросы пахать на благо лично тов. Андрющенко не будут. Стоит один раз поддаться, так и будут использовать матросов для всяких своих дел. Если работать – то на себя: у нас тоже дел невпроворот.