Размещение лаборатории вне периметра части – без охраны, контрольно-пропускных пунктов и дежурных, значительно облегчает нашу жизнь: можно запросто принимать и общаться с широкими слоями трудящихся и начальства из других организаций. Теперь принимать их было не стыдно, да и показать мы могли уже многое…
А я, сынок, если бы на твоего папу надеялась,
то и тебя бы не было!
Руководство сварочного направления понесло потери. Ушел к себе в училище Боря Мокров, – преподавателем и соискателем ученой степени. Книгу, которую мы задумали написать втроем, теперь распределяем на двоих с Г. Б. Каблуковым. Свои главы книги я пишу дома вечерами от 20 до 24-х часов и целыми днями – в выходные. Предложение нового командира освободить меня от службы на 1-2 дня в неделю решительно отвергаю: некогда – раз; широкие слои общественности не выдержат такого счастья сослуживца – два. Спустя несколько месяцев ГБ сходит с "писательской" дистанции: от непосильного труда глаза у него стали как у вареного рака, он потерял сон и аппетит. Все написанное им в великих муках на языке "суконный русский" – не годится даже для производственной инструкции. Исправлять, редактировать написанные им главы – бессмысленно, все надо писать по-новому, с самого начала. Для этого надо вникать в тему, изучать написанное другими. Это – большая работа, а главное – время, время. Я продолжаю в одиночку отрывками писать книгу и верчусь, как бобик, на нескольких фронтах. Главная задача остается прежней – построить новую лабораторию на другом, более высоком уровне. После Читы, Новой Земли и "подвального этапа" я точно знаю, что мне надо построить…
Новый командир части Ефим Булкин – внимательный и вдумчивый, поддерживает лабораторию "огнем и колесами". Почти все мои просьбы и заявки выполняются. Для устройства новой лаборатории мне требуется много людей, как "синих", так и "белых воротничков". Надо проектировать и прокладывать от двух городских ТП (трансформаторных подстанций) мощное энергоснабжение. В условиях города, где каждый метр земли покрыт дорогами, пронизан трубами и кабелями, – прокладка нового кабеля требует колоссальной работы и согласований. Часть приглашает инженера-электрика, который с группой матросов и солдат занимается только этим. Внутреннюю коммутацию из сотен кабелей и проводов проектируем вместе с Володей Тулуевым, начальником группы КИПиА. Мне даже требуется столяр, его находят среди наших прапорщиков и временно отдают лаборатории. Отдел снабжения, понукаемый командиром и главным инженером, уже стонет от моих заявок. И все-таки, и все-таки… Оборудование, материалы, щиты, которые мне могут дать – обычное: громоздкое, устаревшее. Мне хочется сделать лучше, красивше, компактнее.
Нам на помощь приходят несколько несчастных случаев с человеческими жертвами, хотя это звучит и не очень гуманно. В СССР взорвались пяток древних вертикальных паровых котлов ВГД: не выдержала сварка, соединявшая нижний кольцевой грязевик с корпусом. Котлонадзор страны дал строгое ЦУ: сварку всех котлов ВГД в этом месте просветить. Оказалось: 1) котлов этих – уйма; 2) никто их просветить не может. Там очень узкое пространство, куда не помещается ни один подходящий по пробивной способности источник излучения. Ни один, – кроме нашего. (Буду стараться, где это можно, избегать технических подробностей: они для энтузиастов сварки более-менее внятно изложены в моей книге "Монтаж и сварка…").
Немедленно лаборатория была завалена заявками жаждущих "просветиться", чтобы ИКН (Инспекция котлонадзора) не прикрыла котел, а вместе с ним – работы и целые производства. Среди заявителей, кроме множества мелких предприятий типа пионерлагерей, турбаз, мебельных фабрик и маслосырзаводиков в области, – были такие монстры, как ЛМЗ и завод им Свердлова, у которых котлы ВГД стояли на ж/д кранах.
Второе несчастье – чисто городское: обрушились с гибелью людей несколько кабин относительно новых венгерских лифтов. Там разрушался толстенный вал, несущий массивный канатоведущий шкив, на котором собственно и висит кабина лифта. При разрушении вала кабину от падения могли бы удержать автоматические ловители, конечно – если они исправны. Но на нее, бедную, часто дополнительно с верхотуры грохался массивный шкив с обломком вала и тросами…
Уже другая инспекция Госгортехнадзора выдала предписание: эксплуатацию венгерских лифтов прекратить, валы выпрессовать из шкивов, испытать на отсутствие внутренних и наружных трещин в металле. Внутренние трещины выявляются ультразвуком, наружные – цветной дефектоскопией. Обоими методами в "одном флаконе" кроме нас владели немногие. Наша лаборатория в ГГТН имела авторитет, и на нас обрушился второй вал заявок. Лифтов этих в Ленинграде тоже оказалось несколько сотен.
Все контрольно-испытательные работы весьма квалифицированные, поэтому – дорогостоящие и трудоемкие. Мы просто зашиваемся, хотя в поте лица трудятся уже пять радиографов и дефектоскопистов: ведь у нас работы на своих объектах тоже немало. Автомашина лаборатории со знаком радиоактивности носится по городу и области чуть ли не круглосуточно, а только каждый километр ее пробега стоит заказчикам 0.5 рубля, не говоря уже о стоимости контроля, пленки, оформления заключений. (Кстати, прежде чем подписать заключение все до единого снимки проверяю сам, что отнимает немало времени). Деньги на счет части непрерывно поступают – у нас предоплата перед выдачей документов. А радиографы выбиваются из сил, сидя на окладе (3 из 5 радиографов – вольнонаемные). Перевожу их на сдельную оплату, беру средмашевские расценки контроля сварки. Теперь по нарядам они получают около 500 рублей в месяц: это ведь малая толика из честно заработанных денег, – рассуждаю я. Работы ускорились. Переоблучений у нас не бывает: рабочий контейнер – хорош, контроль – надежен. Я очень доволен собой: правильно организовал работу своих людей, дело – кипит.
Два неожиданных удара выбивают меня из седла самодовольства. Ко мне заявляется полковник Итсон из планового отдела самого УМР. Он потрясает нарядами радиографов за последний месяц: "Этого не может быть!". Достаю копии выданных заключений, показываю расценки, другие бумаги, – я взял меньше 3 % из фактически выполненных и оплаченных заказчиком работ (обычно – до 10 %). Итсон заходит с другой стороны: "Радиографы переоблучаются! Вы нарушаете охрану труда!". Достаю журнал учета доз облучения, показания дозиметров, расчетные дозы для каждой операции. "А может у вас неисправные дозиметры?". Предъявляю журнал очередной поверки приборов, показываю, что радиографу выдается по два дозиметра. Записывается средний результат, если разность показаний не превышает допустимую…
Итсон уже вспотел контролировать меня. Он приближает лицо и просто шипит:
– Такой зарплаты допускать нельзя!!!
– Почему же? – прикидываюсь "шлангом".
– Потому, что вы такими зарплатами взорвете государство! Вы представляете, что с ним будет, если все будут получать такие деньги???
Я представляю. На политзанятиях с прапорщиками я даже задал им вопрос: что будет, если всем зарплату повысить в 10 раз? Слушатели сначала восхищенно ахнули, после разбора ситуации их энтузиазм иссяк начисто. Но здесь-то был локальный случай, не влияющий на судьбы государства…
– Это вы так думаете, – уже кричит Итсон. – Короче: эти наряды я не пропущу!
Возможно, я бы еще что-то доказывал, "трепыхался", если бы не второй удар со стороны уважаемого командира. Я к нему обратился за поддержкой против Итсона. Командир берет меня за пуговицу и говорит мягко и уважительно:
– Да, я должен вам сказать, Николай Трофимович, что бухгалтерия уже жалуется на поступления денег от посторонних организаций. Они нам не нужны: их надо полностью перечислять в бюджет, при этом они искажают финансовую отчетность… Строго говоря, мы не имеем права даже платить зарплату с этих денег…