Через много дней — это когда? Многих дней у Деева не было. Он потерял уже тринадцать лежачих. Десяток опухших за это время сдулись, будто иголкой прокололи, и перестали вставать — их перевели в лазарет.
Остальные дети вроде бы и рады были крыше над головой и постоянному пайку, но недели тряски по рельсам измотали всех — голоса в пассажирских вагонах зазвучали злее и звонче, больше стало ругани и потасовок, а как-то вышла настоящая драка, до разбитых носов и выдранных волос, и Белая едва не ссадила зачинщиков на ближайшем полустанке. У фельдшера из чемодана пропали шприцы и не нашлись даже во время регулярного комиссарского шмона. Одной из сестер ночью нагадили в обувь. На двери Деева чуть не каждую ночь появлялась нацарапанная куском кирпича надпись — одна из его неприличных кличек; кирпичный обломок после долгих поисков обнаружили, но определить автора не удалось.
Устали и сестры. Деев смотрел на женщин — и замечал, как ввалились их глаза и щеки, а морщины пролегли глубже. Ни единой жалобы не услышал он в пути, но мятые сестринские лица и тоскливые взгляды говорили сами за себя. Одной только Фатиме дорога была к лицу: от скудной пищи округлые черты ее опали и сделались резче, а глаза словно потемнели и распахнулись, морщинки обрисовали нежно скулы, шея стала тоньше — эта женщина будто молодела от забот и бессонных ночей.
А Белая была всё такая же. Ее не брали ни долгие перегоны (и Дееву хотелось метнуться в будку и потрясти машиниста за грудки, чтобы не медлил), ни бесконечные разборки с изнывающим от скуки пацаньем (Деев бы накостылял негодникам по шее, и вся недолга), ни пустеющие с каждым днем нары в лазарете. Белая быстро засыпала вечерами и глубоко и спокойно спала по ночам. Каждое утро причесывала гребнем потяжелевшие без мытья кудри. Съедала весь паек, жевала при этом долго и тщательно. И даже ботинки свои — большие, не по размеру пехотные башмаки с квадратными носами — чистила каждый день.
— Почему вы перестали есть? — спрашивала у Деева строго. — И так уже на пугало смахиваете, до того отощали.
И как ей было объяснить, железной этой женщине, что его организм перестал нуждаться в пище? Уже давно отказался от сна, а теперь и от еды, и было это весьма кстати.
— Будете упрямиться — прикажу фельдшеру насильно вас кормить, как лежачего. Пока командуете эшелоном, есть и не болеть — ваша обязанность.
Деев старательно стучал зубами по кружке, делая вид, что хлебает; недопитую похлебку тайком совал под диван — Загрейке.
— А бриться почему перестали? Приказываю взять себя в руки и привести в надлежащий вид.
Бриться Деев был не против, но разучился: отчего-то стали дрожать руки. Дурная дрожь эта появлялась время от времени, и пару раз он уже поранил лезвием скулы. Боялся, что ненароком перережет себе горло, и отложил бритье до лучших времен. Признаваться в этом было стыдно.
А признаваться и не требовалось. Посмотрела Белая внимательно на впалые щеки его с запекшимися порезами и редкой щетиной поверх — и приказала выдать ей бритву.
— Помогу вам, — словно и не комиссар говорит, а другая женщина, с сердцем.
Мотает головой Деев, отнекивается — а она уже схватила мешок с вещами и вытащила со дна бритву.
— Ну-ка сядьте!
Усадила силком на пуф, развернула к свету за подбородок и давай по деевскому лицу шкрябать: без мыла, на живую — тонким лезвием по щекам.
— Распускаться нельзя, — говорит строго и сверлит его глазами, словно какого-нибудь пацаненка-шалуна. — Пустите слюни — всех за собой потащите. После Самарканда — хоть в запой, хоть в загул, если угодно. А пока мы в дороге — не сметь!
Пальцы у комиссара твердые, прохладные, а бритва острая, с волосок толщиной, — не вздохнуть и не дернуться.
— Думали, самое трудное — провианту посытнее достать и угля побольше? — Лезвие ходит по щекам широко, а шуршит громко, будто и не щетину режет, а густую траву. — А вот и нет! Голову спокойную сохранить, когда потери начнутся, — вот что трудно. Не ссать и не ныть и другим не давать. Вот оно где проверяется, ваше пресловутое милосердие! Доброта требует мужества. Ей нужен хребет покрепче и зубы поострей, иначе вовсе не доброта она, а слюнтяйство. Бездомного мальчишку на рельсах подобрать — слюнтяйство. Не спать и не есть, изводя себя, — слюнтяйство. И над каждым потерянным ребенком слезы лить — тоже слюнтяйство. Улыбаться вместо слёз и других детей дальше везти — это доброта.