Надо было что-то говорить — сейчас.
— Это эшелонные дети, — сказал Деев. — Мои.
— Пошуткуй мне еще! — отмахнулся Рваный. — Ссаживай их давай, первым же паровиком отправим до Бузулука, в детприемник.
Видел Деев тот приемник пару дней назад: хибара с дырявой крышей и обломанными на дрова наличниками. Вокруг хибары стайки бездомных ребят: взявшись за руки, орут «Интернационал» — чтобы их впустили. Зря орут, мест внутри нет.
— Говорю тебе, мои дети, — повторил с нажимом. — Они на кухне помогали, пока повар на питательный пункт отошел.
— Какие «твои»?! — все еще всерьез пытался спорить инспектор. — Твои чистенькие и беленькие, как на подбор, а эти в отрепьях и воняют.
— На всех рубах не хватило.
Миска-шлем упала с проказника, звякнула о деревянный пол.
— В эшелоне пять сотен детей, включая этих, — уперся Деев. — Можешь списки проверить и по головам пересчитать.
Если возьмется зануда и впрямь пересчитывать — кранты. Беспризорников раза в три больше, чем потерянных лежачих.
— Ты же сам только что говорил, что поумирали!
— Один ребенок умер — Сеня-чувашин, из лазарета.
— Ты же сам только что говорил, что много!
— Целый живой ребенок умер — по-твоему, мало?
— Дурочку-то из меня не лепи! — рассвирепел Рваный. — Что же я, по-твоему, беспризорника от голребенка отличить не могу?
— Закончил свою инспекцию? — Деев сурово посмотрел на детей и задвинул дверцу кухоньки, закрывая их от контролерского гнева.
За прикрытой дверью — ни вздоха и ни шороха, словно и нет никого.
— Снимут тебя с поезда за такое-то самодурство в два счета, — только и прошипел Рваный, отвернулся и застрочил к вокзалу.
И с поезда снимут, а может, и под суд отдадут. Самоуправство на путях: самовольное распоряжение государственным имуществом, то есть эшелоном, без надлежащей санкции сверху. Нерачительное использование и даже разбазаривание питательного фонда (хотя где он, тот фонд, нет и в помине)… Но пусть будет это все — после Самарканда, потом. А сейчас — лишь бы выскочить из города в бескрайнюю оренбургскую степь, где не догонит их уже ни один телеграфный приказ и ни одна депеша. Лишь бы довезти детей.
— Выпусти эшелон! — метнулся Деев за Рваным. — Хоть сотню жалоб на меня накатай, но сначала — выпусти! Дай уйти!
Тот семенил шустро, по-тараканьи — полусогнув тощие ноги и быстро перебирая ими по шпалам. Планшетка с бумагами и печатями болталась на боку — била по бедрам. Эх, сдернуть бы ее, выцепить нужный путевой лист и шлепнуть на него нужный штамп!
— Думаешь, у тебя одного в краю дети гибнут? — кричал Деев щуплой инспекторской спине, скача по путям следом, но никак не умея догнать (и быстро же бегает, паразит!). — У тебя одного их продают, покупают, на вокзалах оставляют? Я по стране-то поколесил, от Урала и до Питера — везде так! Нет детям нынче места — нигде!
Пересекли рельсы, промчались мимо вокзального дома и оказались в привокзальном городке — редкой россыпи каменных домишек, что растянулись вдоль железки.
— Потому что везде — война! — Деев уже настиг верткого собеседника и бежал рядом, часто дыша и стараясь заглянуть в узкие башкирские глаза, но инспектор нарочно отворачивался и юлил, юлил меж строений, как утекающий в норку зверёк. — Везде — убивают друг друга, еще и похлеще, чем в Гражданскую! Продармейцы из города — крестьян! Крестьяне — коммунистов! Коммунисты — кулаков! А кулаки — чекистов! А чекисты — бандитов-беляков! А бандиты — всех, кто ни попадет под руку. В сердцах потому что война! Не в Туркестане и не в Оренбурге — в сердцах. — Мимо летели кирпичные бока складов, депо, каких-то конторских зданий… — Что ж нам теперь, друг с другом биться, а дети пусть перемрут между тем?
Устав петлять, он ускорил бег и перегородил Рваному дорогу. Тот врезался грудью в деевскую — мелькнуло на мгновение раскрасневшееся лицо с ярко белеющими шрамами, — но тотчас увернулся и припустил дальше. Сукин кот!
— А ты сам? — заорал Деев уже во всю глотку — и понял вдруг, что рука сжимает револьвер, да не в кармане, а уже вытащила на свет и размахивает на бегу; заставил себя запихнуть оружие обратно, а пальцы сжать в кулак, чтобы неповадно было. — На себя-то посмотри! Думаешь, морду посуровее сморозил, голос потише опустил — и не видно ничего? Все видно. Ты же до сих пор воюешь, не уймешься. У тебя внутри война сидит. И как ты только на инспекторской должности терпишь, а не в чекистах бегаешь, с наганом в одной руке и пулеметом в другой? Из таких, как ты, тихонь и получаются самые отчаянные чекисты… А против кого воюешь? Против детей малолетних. Ты же не мне сейчас палки в колеса суешь, а детям.