Внезапно погоня оборвалась: Рваный юркнул в один из домиков с покосившейся вывеской. Внутри торопливо стукнул засов.
— Уйми свою войну! — врезался Деев с разбегу в захлопнувшуюся дверь. — И поверь — не мне, а тем, кто этих детей в Туркестан посылал! Если отправили их в эвакопоезде, за тысячи верст, — значит, не было другого пути спасти. — Изнутри не отпирали, и Деев стал вышибать дверь, плечом ударяя в паузах между словами. — Значит, и у меня другого пути нет… а только доставить их… через всех твоих бандитов и басмачей… в Самарканд! — Деревянное полотно тряслось и податливо гуляло на петлях. — Значит, и у тебя другого пути нет… помочь ты должен, а не воевать… Поверь и помоги!.. Выпусти эшелон!..
И вот уже затрещало и дрогнуло — не выдержал засов.
— …Тебе же атаман лицо порвал, а не сердце! — закончил Деев уже внутри.
Тяжело дыша, он стоял в тесной конторе, перегороженной надвое занавеской в нелепых набивных цветах. Канцелярские столы и стулья теснились у входа, заваленные папками и ворохами бумаг, а на жилой половине светлел печной бок и раскинулось под низким потолком сохнущее на веревках белье — мелкое, детское. Пахло щами.
Рваный торопливо задергивал шторку, но Деев успел заметить и стоящий на табурете таз недостиранного тряпья, и две слаженные из больших чемоданов колыбели. И двух малышей-погодков, что еще минуту назад ползали по разбросанному на полу тулупу, а теперь замерли, тараща на гостя полные слез глаза и вот-вот готовые зареветь.
Деев обнаружил, что опять сжимает в руке невесть как туда попавший револьвер, — да что за напасть! — и опять запихнул оружие поглубже в карман.
— Мама, — позвал один ребенок и протянул руки к инспектору.
Тот уже справился с перегородкой — спрятал от пришельца и свое жилище, и его обитателей, — но ребенок не успокаивался.
— Мама, — повторил настойчиво, выползая из-под занавески к пыльным инспекторским сапогам.
Рваный поднял малыша на руки, и тот приник доверчиво к черному сукну кителя, привычным движением обхватил ножками — аккурат поверх рыжего ремня с форменной пряжкой.
— Оставь беспризорников, — устало сказал Рваный, успокаивая частое от недавней пробежки дыхание. — Не довезешь, растеряешь по дороге.
— Это эшелонные дети, — так же устало ответил Деев и так же, как инспектор, успокаивая дыхание. — Мои.
Из-за занавески вылез второй мальчуган, чуть постарше, и припал к Рваному, обхватил его тощую ногу.
— Я довезу их до Самарканда, — сказал Деев. — Не две трети и не три четверти — всех детей.
Далеко за окном ревел не успокаиваясь какой-то паровоз. Не деевский ли?
Не спуская дитя с рук, Рваный нащупал на бедре планшетку, выудил нужный листок и шлепнул на него печаткой.
Деев забрал дорожный лист. Выходя, с неловкостью тронул выломанный засов, покосился было на хозяина извинительно — тот лишь махнул: шагай давай!
— Эй! — окликнул уже из раскрытого окна.
Деев оглянулся.
Рваный стоял в оконном проеме, как в картинной раме, прижимая к себе ребенка.
— Сразу за городом, на станции Донгуз, дежурит заградотряд, — сказал негромко. — Шерстят все поезда. Найденных беспризорников ссаживают и высылают обратно в Бузулук.
— Заградотряд? — не поверил Деев. — Против детей?
— Ищут бандитов. А детей — заодно, чтобы не шастали в Туркестан и не мёрли по дороге. Распоряжение командующего Туркестанским фронтом.
Два лица смотрели из окна: бурое скуластое, в морщинах и шрамах, — и нежное детское.
Только сейчас Деев заметил, что волосы у ребенка золотые совершенно, а глаза прозрачно-голубые.
Он кивнул благодарно и побежал к «гирлянде».
Беспризорников Деев распихал по третьим полкам девчачьего вагона. Легче всего их было бы спрятать в лазарете, где пустовали многие нары, но с фельдшером разве договоришься! А вот с сестрами, да и с самими девчонками, — вполне. Зыркнул на всех посуровее, рявкнул построже: чтобы ни пика у меня! — те и притихли.
Зайцам сказал: хотите в эшелоне остаться и в Туркестан отправиться — терпите. Лежите под самым потолком, втянув руки-ноги, а также носы и языки, — и чтобы шуму от вас было не больше, чем от улиток! Не кашлять, не чихать, вшей не искать. Дышать и то вполсилы. Если хоть одного обнаружат — ссадят всех. А ну по местам, живо! Взметнулось пацанье по нарам вверх и пропало, словно и нет никого. Только махоркой дешевой пованивает.
Кухоньку Деев прибрал как мог. Рассыпанную крупу собрал обратно в мешок, разбросанную посуду разложил по печкам-полкам, раскиданную траву сгреб в кучу. Так и встретил вернувшихся повара с комиссаром — ползая по кухонному полу и шаря по углам.