— А ну вон пошли! — прокричал в темноту. — Сейчас охрану разбужу!
Не отвечали и не прерывали хода — гарцевали неспешно, то вплотную приближаясь к эшелону и заглядывая в окна, то отдаляясь на пару шагов. Копыта били о землю резво, кони были сытые и ходкие: не крестьян и не степняков кони — военных людей. Или бандитов.
— Если что, так у меня целый взвод по вагонам дрыхнет!
В пассажирских и в лазарете горел керосиновый свет — гости без труда могли видеть население поезда: не взвод и даже не полвзвода, а одну только притихшую от близкой болезни ребятню под защитой дюжины старых женщин.
— Имеют наганы, штыки и пулемет Льюиса! А еще шашек динамитных два ящика!
Отсветы вагонных огней падали на «бегунков», что скрючились на улице с оголенными задами, — те не могли прерваться даже при появлении нежданных гостей и сейчас елозили по земле, подползая ближе к вагонам, чтобы укрыться под их защитой.
Крупы коней и профили всадников тоже мелькали в отсветах, но очень быстро, толком не разглядишь. Кажется, бороды и кители, сабли и сапоги. Кажется, киргизские стеганые халаты. Сборная солянка из пестрого люда разной масти. Ох, прав был инспектор в Оренбурге! Нужно было с охраной выезжать.
— Так и передайте вашему атаману!
Наездники проносились мимо, один за другим, словно нарочно подскакивая ближе к Дееву и обдавая его горячим конским дыханием.
— Пусть только нос покажет — его самого спеленаем и на дрезине в Оренбург отправим, там уже заждались!
Кто-то из всадников не выдержал — захохотал басом, и под этот громкий хохот кавалькада прервала кружение и, сбившись плотнее, утекла в ночь…
— Уйти сейчас же, — предложил Деев. — Раскочегариться и дать дёру, пусть ищут нас потом по степи.
— Нет, — отрезал фельдшер. — Если запрем больных в лазарете — зальем его дерьмом по самые окна. От такой концентрации бактерий все тут поляжем, до единого. И потому пока хоть один больной на своих двоих до ветру бегать может, с места не тронемся.
— Они не дураки, — подала голос Белая. — Бандиты, но не дураки. Своими глазами видели, какие у нас тут дела творятся, и второй раз к нам не сунутся.
Права была комиссар: холера остановила движение эшелона, но холера же станет и их оборонной крепостью.
Второй раз не сунутся, твердил про себя Деев, когда они рвали степную траву. Ковыль, душица, зверобой — стебли были жесткие, как из проволоки, ладони кровили и пахли горечью. Охапки сена несли к лазарету, Мемеля выносил оттуда изгаженные — не в руках, а на длинной деревянной рогатине; оттаскивал подальше и сбрасывал в байрак.
Не сунутся — когда этой же травой набивали мешки и теми мешками накрывали больных: некоторым поплохело, их бил озноб.
Не сунутся — когда носили в лазарет кипяток для выпаивания страдающих: носили не через вагоны, которые ныли на все голоса «пи-и-и-и-ить!», а по улице, прикрыв крышкой дымящиеся ведра.
Не сунутся — когда к рассвету холерных стало уже так много, что решили отдать под них целый пассажирский, уплотнив здоровые вагоны.
Не сунутся…
А бандиты — сунулись.
Едва вылупилось над рыжеющей поутру степью желтое солнце, нарисовался из утренней дымки верблюд — огромный и тоже желтый, с вывернутыми губами и обильными войлочными лохмами по всему телу. Верхом сидел человек в шинельке и лихо заломленной набок папахе, позади маячила припряженная арба. Всадник ехал один, привычно раскачиваясь от широкого верблюжьего шага, в вытянутых руках держал только поводья. Издали по расслабленной посадке его можно было принять за степняка-кочевника, но вблизи стали видны светлые глаза и русые волосы — это был казак.
На поясе — шашка в ножнах. За поясом — коротенькое огневое ружьецо, лет которому было явно больше, чем хозяину (такие стволы презрительно именовали пистолями, а встречались они главным образом в Туркестане, куда свозили ненужную оружейную рухлядь страны Антанты).
— Атаман Яблочник желает вам здравствовать! — прокричал, оказавшись у эшелона. — И просит об одолжении.
— А я желаю атаману Яблочнику скорее сдохнуть, — ответил Деев, не повышая голоса и не заботясь о том, слышны ли его слова собеседнику. — И ничего ему одалживать не собираюсь.
Он стоял на вагонной площадке (вышли туда с Бугом, из окна завидев утреннего гостя), но спускаться на землю и тем более вести длинные беседы не собирался: лазарет был полон ослабшими и дрожащими от озноба детьми, которых нужно было поить, а за неимением воды хотя бы успокаивать.