Буду петь пред Богом моим, поку-у-у-уда е-е-е-е-есмь…
Арамис Помоечник поднимается кое-как с лавки и, ухватившись за низ живота, втыкается головой в толпу — хочет наружу. Не прерывая пения, мужчины расступаются мгновенно, как солдаты на учениях, образуя узенький коридор, по которому мальчишка шлепает к выходу. А сами — всё поют…
Повернувшись лицом к пастве, поп размашисто крестится, и в его расшитых позументом нарукавниках Деев замечает незаплатанную дырку с рваными краями. Неужели от пули?
Всё у них так, у бандитов! Кажется — поп, а приглядишься — головорез с наганом под рясой. Кажется — крепкие уральские мужики (одни только богатырские бороды чего стоят!), а приглядишься — разбойники с гнилыми сердцами. Кажется — помолиться просились, а пришли — и целую оргию заварили. Не остановишь их теперь, не выставишь. Остается терпеть.
Лицо намокает — не то от свечного жара, не то от скрываемой ярости. Рубаха липнет к спине.
— Холодно, — бормочет рядом Голодный Гувер. — Что ли, зима уже?
— Нет никакой зимы. — Деев гладит горячими руками холодное детское лицо и холодные пальцы — но не поделишься теплом, не перельешь из ладони в ладонь.
Священник бубнит беспрестанно, а казаки вставляют частое «Господи, помилуй!» Терпи, твердит себе Деев. Ради мыла и уксуса — терпи! И вдруг — да что же это?! — в мужское многоголосье врезается чистый женский голос. Господи, помилуй, Господи, помилуй, Господи, поми-и-и-и-илу-у-у-у-уй!
Кто? Откуда?
Одна из сестер, бывшая попадья, оставила обязанности и стоит в толпе молящихся. Уже и свечку ей кто-то подал, уже и невесть откуда взявшийся платок на голову накинула. Лица изменщицы Дееву не видать, лишь только затылок и плечи, но и по этим гордо расправленным плечам видно: решила стоять до самого конца.
— Не сметь! — Деев бросается к женщине, но чья-то тяжелая рука ложится на плечо: дед.
— Пусть, — говорит Буг одними губами. — Помоги-ка лучше, внучек.
Протискиваясь меж потных казачьих тел, дед увлекает Деева за собой — из отсека в отсек, от одного конца лазарета и до другого: пора переворачивать больных. Многие дети ослабли так, что сами повернуться уже не умеют; их приходится укладывать на бок, чтобы не захлебнулись, если горлом пойдет вода, а время от времени переворачивать на другую сторону во избежание пролежней.
Блаженны нищие духом, ибо их есть царствие небесное…
Кожа у всех — прохладная, словно не в жарком вагоне лежат, а на холодном ветру. У кого-то — голубая и морщинистая, как рыбье брюхо.
Блаженны плачущие, ибо они утешатся…
Кто-то, вялый от продрома, будто спит с открытыми глазами, а кто-то уже и глаз разлепить не хочет от усталости. Холера быстра на расправу: изматывает больного в несколько часов, погубить может за пару дней, а то и за сутки.
Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю…
Деев со страхом ищет голубизну на бледных детских телах, но в дрожащей свечной полутьме цвет кожи не разглядеть.
Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся…
Кто-то раскрывает рот, как птенец: пить! Белая с сестрой-портнихой беспрестанно ходят по отсекам, поднося кружку с водой к жадным губам, но холерная жажда неутолима.
Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут…
Носики острые, карандашами.
Блаженны чистые сердцем, ибо они бога узрят…
Дышат слабо и часто.
Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами божиими…
Некоторые бормочут что-то, но голоса уже — осипшие, как у стариков.
Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть царствие небесное…
У всех на лицах — страдание.
Блаженны вы, когда будут поносить вас, и гнать, и всячески неправедно злословить…
— Кто это поет? — шепчет Карачун, когда Деев наклоняется к нему поправить одеяло из набитого травой мешка. — Ангелы?
— Нет, — отвечает Деев. — Не ангелы. Вовсе даже не ангелы.
Раскрыв писание, священник читает из книги. Густой поповский голос произносит тексты ясно и громко, однако вникнуть в смыслы Деев не умеет, уж слишком заковырист евангельский язык. Разбирает лишь отдельные слова — про совершаемую казнь, про распятых разбойников и как поили кого-то вином с желчью и уксусом. Казаки же внимают — еле дышат, будто понимая всё до последнего. На глазах у многих блестят слезы.
Дети же умирают, думает Деев. Вот они, рядом, только руку протяни. А эти — про чужую смерть слушают и слезы над ней льют. Это — как?