Отчитав евангелие, священник принимается возносить молитвы о страждущих — в длинном списке Деев улавливает и упоминание о болящих в эшелоне детях. А Гаяна Коммунара как раз в это время берет икота — долгая, мучительная; и все моления перемежаются его иканием напополам с плачем.
Одно пение сменяет другое. Литургия длится и длится.
Мемеля то и дело появляется в вагоне: проталкивается через поющую толпу и меняет траву под лавками на свежую.
Аллилуйя! — грозно взывают мужские голоса.
Аллилуйя! — тонко отзывается сестра-попадья.
Нестерпимо хочется грянуть «Интернационал». На худой конец просто крикнуть во всю глотку — и прервать голосящих. Еще одна такая невыносимая минута — и Деев крикнет, крикнет непременно… Но Соня Цинга выпрастывает из-под тряпья руку и протягивает вверх — не тянется к чему-то, а просто водит ладонью по воздуху в забытьи, — и стоящий рядом казак берет эту невесомую ладошку, сжимает ободряюще своей ручищей, даже не опуская на девочку глаз и не прекращая молитву. И Деев почему-то — не кричит.
Когда рты начинают петь «Отче наш», вместе с остальными поет и Буг.
Дед, и ты тоже с ними? — не верит Деев. — Да я ж тебя ударю сейчас!
Фельдшер сидит у лавки, на которой колотится в ознобе Овечий Орех, — крепко, но бережно прижимает мальчика к нарам, а сам раскрывает губы в такт молитвенным словам. Начальнику не отвечает.
Наконец пения-причитания заканчиваются. Приподняв над головой и всем показав большую и тяжелую на вид чашу, священник приглашает паству к причастию.
Толпа приходит в движение: люди проходят меж нар, образуя медленное течение к алтарю и обратно, — по одному, начиная с атамана в белой бурке и до самого последнего казака, приближаются к чаше и выпивают из нее по глотку, а после целуют чашу. Среди целовальников — и сестра-изменщица.
— Ссажу с эшелона, — вслух думает Деев. — На первом же полустанке ссажу.
— Не страдайте, уже мало осталось, — отзывается Белая неподалеку.
— Ты что же, знаешь тут про все?
— Я вам эти псалмы-антифоны наизусть потом спою, вместо колыбельной.
— Братцы, родные мои, подойдите поближе, — произносит поп внезапно на простом и понятном русском языке.
Кончилась обедня, понимает Деев. Дождался-таки, вытерпел. Отмучился.
— Мы совершили нынче не обычную молитву — потому что при свидетелях и потому что прощаясь. — Казаки плотно сомкнули ряды, почти сблизив лохматые головы, да и говорит священник тихо, но голос его столь басовит и мощен, что слышен по-прежнему во всем вагоне. — Скоро мы разойдемся в разные стороны и вряд ли уже увидимся на этом свете.
— Мамочка! — пронзительно кричит Овечий Орех. — Мамочка моя!
Деев бросается к Ореху — того по-прежнему придерживает Буг, но тело мальчика разметалось по лавке широко, и фельдшеровых рук уже недостаточно. Деев падает на колени у лавки и помогает деду.
— Вы слышали слово Божие, — доносится от алтаря. — Слышали, как страдал наш Господь, умирая на кресте, — когда все его ученики разбежались, когда распятые рядом другие разбойники посылали ему проклятия, а первосвященники глумились и издевались. Им важно было не просто убить Христа, а чтобы смерть эта случилась на глазах у всех и стала бы знаком проклятия, ибо Бог не захотел сохранить жизнь своего сына и посланника. Смерть Христа была задумана и претворена не только для Христа, но и для свидетелей.
Тощее мальчишечье тело изгибается скобкой, из горла фонтаном брызжет вода, глаза закрыты. Деев грудью ложится на колени больного — иначе не удержать: Орех так сильно дергает конечностями, что едва не сбрасывает с себя взрослого.
— Чтобы не только погиб Он, — продолжает священник, — а чтобы погиб в ореоле проклятья и чтобы все отвернулись от него и стерли из памяти. Это удалось. Умирая, Сын Божий из последних сил кричал последние свои слова: «Боже мой, Боже мой, почто ты меня оставил?» Не было Ему ответа. Он умирал на кресте и видел, как разрушено дело его жизни, а зло торжествует. И свидетели видели.
— Свяжи ему ноги, — командует фельдшер.
Деев хватает башлык, что согревал мальчика, — и откуда только взялся? тоже казаки подарили? — и опутывает им Ореховы бедра и голени. А ноги-то мальчишечьи — твердые, будто каменные. Не дергается больше Орех и не шевелится даже, лежит бревном. Отпустило?
— Посмотрим же вокруг. Что происходит с нашей землей? Каждый в этом кругу сделал все, чтобы не допустить торжества зла в России. А оно не только превозмогло нас — оно смеется над нами, кусает нас и терзает. Вот и здесь, в храме, мы видим детей, больных от страшной болезни. Смотрим на них и понимаем: не только Христос распят — народ наш распят. Дети наши распяты. Не со всех из нас течет кровь, но кровоточат сердце и душа. Мы страдаем. А зло протягивает нам вино, смешанное с желчью, — для утоления жажды. Протягивает нам губку, напитанную уксусом. Выпьем же вина с желчью и выпьем уксуса. Горше уже не станет. Вся Россия христианская питается нынче желчью и уксусом.