— Давай-ка привяжем его к нарам, — говорит Буг. — Холерная лихорадка может вернуться.
— Что же нам остается, — вопрошает проникновенный священников бас, — в дни, когда надежды и чаяния иссохли, а борьба всей нашей жизни оборачивается напрасной? — И сам же себе отвечает: — Остается одно: быть верными Господу, самим себе и друг другу.
Гужевыми веревками, что служили крепёжными ремнями на всех лазаретных койках, Деев с дедом прикручивают Ореха к дощатому ложу. Веревка толстая, едва не толще Ореховых запястий.
— В былые времена мы бед не знали. Мы в храмы ходили по праздникам, да и сама молитва была нам — праздник. Сейчас другое время. Мы не только предстоим распятому Христу — мы стали его продолжением. Теперь Его распятие проступает в каждом из нас — теперь Он с нами и в нас, теперь мы с Ним и в Нем. Его дыхание становится нашим дыханием и нашей молитвой.
А дышит ли Орех? Деев наклоняется к мальчишескому лицу — дышит, кажется.
— Да, мы не смогли и не можем уже остановить зло, разливающееся по нашей земле. Но мы можем упереться в малом — не позволить злу овладеть нами изнутри, овладеть нашими сердцами. Этого не случилось со Христом. Пусть же не случится это и с каждым из нас.
Деев отчетливо понимает, что достанет сейчас револьвер и выстрелит в воздух — разрядит барабан в потолок, до последнего патрона. Сцепив перед собой ладони в замок, он поднимается с лавки Ореха и торопливо проталкивается к выходу.
— А дети, которые здесь, рядом с нами, лежат, страдают и мучаются, — они и есть свидетели нашей молитвы. Пусть будут и свидетелями нашего дальнейшего служения Христу.
Казачьи тела сгрудились плотно — не протиснешься, но Деев работает плечами, работает локтями. Вон из вагона! Скорее!
— Пусть невинные детские взоры сопровождают нас в грядущих скитаниях и борениях. Пусть видят они, что значит жить по-христиански и по-христиански умирать. Что значит нести Россию в сердце и служить ей, даже будучи от нее вдали. Тогда и жизнь наша, и смерть наша не будут бездарны.
Деев уже достиг дверей, но отчего-то не выходит, а останавливается и слушает до конца.
— Бог живет — в нас. Россия живет — в нас. — Заканчивая речь, священник поднимает кисти, рукава его черной рясы колышутся, и сам он делается похож на большую черную птицу. — И свидетели этих слов отныне — с нами, до самого конца.
— Свечки де́ржите, — произносит Деев неожиданно для себя — громко, словно отвечая попу через весь лазарет. — И поете душевно как. А машинистам руки-то — прострелили!
— Отче, благослови! — вступает кто-то из казаков, перебивая дерзкий выпад. Поп целует крест в своей руке, а после поворачивается к пастве и выставляет его для общего лобзания — и вновь тянутся казаки к алтарю, приложиться к распятию.
— И рыбы соленой спалили целый вагон! — Деев кричит уже во весь голос. — Тысячу человек бы накормить этой рыбой. А вы — спалили! Христос ваш рыбу не сжигал, а голодным раздавал. Забыли про то? — Расталкивая толпу, Деев тоже бросается к алтарю, чтобы швырнуть упреки в лицо самым главным — черному попу и белому атаману.
Добраться не успевает: чьи-то могучие руки обхватывают его сзади и чуть не приподымают над полом. Пусти, дед! Пальцы щупают карман — пусто. Что ли, ты и револьвер вытащить успел? Ах ты изменщик! Все сегодня — изменщики! Все — против меня!
— В Тамар-Уткуле сельсовет сожгли, вместе с председателем! В Дивнополье у коммунистов уши отре́зали. Богомольцы! — орет Деев, а фельдшер спешно тащит начальника вон из вагона.
Уже стаскивает по ступеням. Уже оттягивает подальше от поезда, распугивая присевших в траве «бегунков».
— Думаете, купили себе молитву в бывшей церкви за пару фунтов мыла и бочонок извести — и отмо́литесь? — надрывается Деев издали, не в силах вырваться из медвежьих объятий деда. — Да только я-то знаю, что в Буранном вы этой же самой известью председателя колхоза присыпали — живого! — пока от него одно лишь мокрое место и осталось. И еще много чего узнал, пока в Оренбурге мост чинили, вами же и взорванный! Иезуиты! Крокодилы! Такое не отмолить и мылом не отмыть!
Уже и казаки высыпают на улицу после обедни и толпятся у лазарета, собираясь в путь.