— Мало вас расказачивали, сукины дети! На Кубани, на Дону, на Тереке! В Астрахани расказачивали, на Урале, за Байкалом! А вы все еще тут, все еще ползаете, все еще вредите советскому народу!
Прощаясь друг с другом, казаки целуются в губы: каждый каждого — трижды.
И сестра целует каждого — в лоб, по-матерински. И ее целует каждый — в руку, с сыновьим почтением.
— Правильно вы разъезжаться собрались. Вон пошли из России! Чтобы ноги вашей на родине больше не было! Не нужны вы здесь! Лишние! Вон пошли! Вон!
Кони сами приходят к хозяевам, по первому же зову. Казаки вскакивают в седла и растекаются по степи, по двое и по трое, — степь то тут то там взрывается вихрями рыжей пыли. Бурые тучи клубятся со всех сторон, будто эшелон оказался в центре пыльного урагана, и со всех же сторон доносится удаляющийся топот. Мелькает желтая верблюжья шерсть — двое казаков уезжают на верблюде, оставляя покрытую шкурами кибитку у «гирлянды».
— А где обещанное? — орет Деев им вслед. — Дрова где? Вода где? Мыло, за которое мы весь этот цирк терпели?
Бывшая попадья с застывшим лицом шагает прочь от эшелона — в степь. Останавливается в отдалении, наполовину скрытая пыльными облаками. Стоит и крестит эту пыль, поворачиваясь то на север, то на восток, то на юг, а то на запад.
Наконец Буг разжимает лапы — отпускает Деева.
Потирая помятые бока и плечи, Деев бросается к лазарету — никого из гостей там уже не осталось, одни только больные по лавкам лежат да висит в воздухе тяжелый свечной дух. У многих поверх одеял — казачьи шинели и бешметы, шарфы. Атаман в белой бурке у вагона не появлялся, с людьми своими не прощался, а тоже исчез — столь же таинственно, как и появился.
— Вот наши дрова. — Белая кивает на кибитку у вагона. — А воды на следующем полустанке — целая напорная башня. Все вещи в кибитке — подарок детям от казаков. Так они сказали.
— А мыло? — уже все понимая, переспрашивает Деев.
Белая жмет плечами: про то ничего не сказали.
Ощутив на себе чей-то взгляд, Деев оборачивается — со стены лазарета внимательно смотрят на него оцарапанный Христос и стертая наполовину Богородица. Деев идет к алтарю и с ненавистью задергивает занавеску.
В кибитке оказалось много разного — и толкового, и совершеннейшей ерунды. Были ковры — шелковые, дорогие; эти сразу определили в штабной, для покрывания холодного пола, чтобы малышне теплее было ползать.
Была посуда: серебряный самовар, фаянсовые тарелки со штампом императорского завода, бокалы для шампанского в деревянной коробке под лаком. Девать посудный хлам было некуда, поместили к Мемеле на склад (может, на обмен пригодится?).
Были напольные часы на ходу (установить их никуда так и не решились, потому как били громко и будили бы пассажиров по ночам; отправили ненужную вещь также к Мемеле). Набор елочных игрушек — балерины и ангелы из ваты, всех возможных мастей (крылья ангелам срезали и после раздали очищенные от религиозности фигурки младшим детям). И даже картина в раме имелась: изображала неказистый лесной пейзаж. Подписанное в уголке имя художника было вполне крестьянское, Иван Шишкин, и Деев распорядился повесить холст в вагон к девчонкам — хоть и простенькое, а украшение.
Были в кибитке и книги — напечатанные по-русски, но с иноземными названиями, какие и разобрать-то не каждый сумеет: «Капитан Немо», «Тысяча лье под водой», «Граф Монте-Кристо». Библиотекарша впилась в эти томики, как голодный в мясо, аж задохнулась от волнения. Сказала, теперь будет читать ребятам вслух сутки напролет — и дорога станет короче. Деев только вздохнул: эх, если бы книжонки могли приблизить Туркестан!
Покрывающие кибитку овечьи и козлиные шкуры отдали в лазарет: холерных непрестанно знобило, и десяток меховых одеял пришелся кстати. Ни еды, ни тем более мыла в дареной повозке не было. Уксус в бутылях оказался настоящим.
Очевидно, были подаренные предметы имуществом самого атамана: выросшие в степи казаки вряд ли ели с фарфора — уж скорее прямо из котла; вряд ли определяли время по часам — уж скорее, по солнцу; да и елочными игрушками на Рождество вряд ли баловались. Но вот то, что глава банды раздаривал дорогие его сердцу личные вещи, могло означать одно: начало новой жизни. То ли в России, то ли за ее пределами.
Кибитку и арбу Деев порубил на дрова — порубил с наслаждением, разбивая стены, днище и колеса на мелкие полешки. Порубил бы еще мельче, да пора было в дорогу: воды в поезде не осталось вовсе, а до ближайшего полустанка с обещанной напорной башней, по расчетам, была всего-то пара часов ходу.