Сестры заходили в воду одетыми: скидывали обувь и забредали в волны — кто по колени, а кто и глубже, — чтобы остановиться и долго стоять, смеясь над колготившейся ребятней. Мокрые юбки облепляли тощие ноги сестер, брызги мочили волосы, придавая женщинам нелепый и неопрятный вид, — и не было сейчас для Деева ничего прекрасней, чем эти усталые лица, облитые водой и слезами радости. Портниха взвизгивала по-поросячьи. Попадья протянула руки к небу, запрокинула лицо, застыла столбом — сделалась похожа на огородное пугало. Библиотекаршу расшалившиеся пацаны уронили в воду, и она верещала непрерывно, поднимаясь на ноги и снова падая под напором неукротимой детской энергии. Всех люблю, понимал Деев. И всех прощаю: попадью-изменщицу, язву-комиссара, деда-отрицателя — всех.
Комиссарские кудри светлели далеко в море — Белая плыла быстро и ровно, точными движениями рук направляя тело все дальше, на глубину. Буг, наоборот, сидел у самого берега, вытянув ноги. Волны бились о его огромное тело, как о скалу. А за его спиной, по самой кромке воды, носилась Капитолийская волчица, взметая фонтаны брызг и глупо ловя их беззубым ртом. Длинные соски ее болтались чуть не до земли, в глазах плескался щенячий восторг.
Сейчас, когда вся эшелонная команда и все пассажиры были уже в море и счастливы, мог окунуться и Деев. Он пошел вдоль берега, отыскивая место, где вода не кипела бы от кишевших в ней детских тел, а найдя — сбросил башмаки, одежду и упал в волны.
Вода была очень холодна и очень прозрачна: Деев углядел, как от нырка его большого тела по зеленому дну брызнули в стороны рыбьи тельца. Он погрузился в эту воду весь — и она омыла его тулово до самой последней складки, и лицо, и корни волос. Он раскрыл губы, чтобы впустить эту прохладу в себя, — во рту заплескалась аральская соль. Нырнул ниже, в самые студеные придонные слои, смывая с себя всё пережитое за последние недели и не желая подниматься. Плыл так долго, с открытыми глазами, наблюдая шевеление водорослей на дне, — пока море не толкнуло его и он не выскочил на поверхность, задыхаясь счастливо, уже далеко от берега.
Вдоль берега метался и скулил Загрейка. Глаза его безотрывно смотрели на хозяина, неподвижное обычно лицо исказилось мукой. Ступни месили пену, то следуя за отступающей волной, то пятясь от наступающей.
— Плыви же ко мне, брат! — засмеялся Деев.
Детские крики и хохот неслись по-над водой, заглушая все прочие звуки. В глаза жарило послеполуденное солнце, губы горчили от соли. А все это вместе — и смех, и соль, и ослепительные солнечные лучи — сливалось в небывало радостное чувство, какого Деев не испытывал уже давно.
Что-то плеснуло громко. Он повернулся на звук и обнаружил, что Загрейки на берегу не видно, а вода неподалеку беспокоится мелкими волнами и пузырями: видно, мальчик не выдержал разлуки — бросился-таки в море за хозяином и пошел ко дну, не умея плавать.
Деев кинулся к этому бурлению, выбросив руки вперед, нырнул и зашарил по холодным глубинам. Поймал трепещущее тельце и рванул кверху. Выволок на сушу.
Упав на песок, Загрейка завыл и закашлял, выталкивая из себя заглоченную воду.
— Вот и поплавали, — усмехнулся Деев.
Лег на песок — раскаленный поверху и прохладный глубже — и смежил веки.
Скоро мальчик унял разошедшееся дыхание, подполз ближе и запыхтел где-то у ног хозяина, окончательно успокаиваясь.
И кто-то еще подошел к ним — тихий, легконогий — и тоже опустился рядом. Сквозь полуприкрытые ресницы Деев разглядел женскую голову и две длинные косы по плечам: Фатима.
— А ведь дошли до Арала, — сказал ей Деев то, что вряд ли решился бы сказать кому-то другому. — Порой уже и не верилось, что дойдем. А дошли.
— Здесь водятся розовые фламинго, — ответила странно, как всегда; лица ее Деев не видел, но по голосу понял: улыбалась. — Цвета утренней зари. Можете себе такое представить?
Деев не знал, рыбы это, или звери, или насекомые. И представить себе животных цвета зари не умел. Умел сейчас только лежать, разметавшись по горячему песку — слушая дыхание Загрейки с одной стороны и голос Фатимы с другой. Она что-то еще говорила, кажется, но Деева неудержимо тянуло в сон, и оттого весь мир словно задернулся пеленой, звуки стали едва различимы.
Шуршали по ветру прибрежные травы. Где-то далеко кричали сестры, напрасно вызывая из воды продрогших купальщиков. А еще дальше, в «гирлянде», звенели котлы — Мемеля варил кавардак из соленой рыбы.
Сама «гирлянда» стояла на рельсах, ожидая помывки. Рельсы тянулись вдоль кромки моря серебряными нитями. Впереди, через версты и версты, нити эти удалялись от морской синевы и устремлялись в оранжевые кызылкумские пески. Это была уже территория Туркестанской Советской Республики. Иными словами — Туркестан.