На крышу вагонную птаха какая-то села, скачет по жестяным скатам и клювом долбит. А кажется, что долбит по темечку: ток-ток… ток-ток… — хоть пали в нее сквозь потолочные доски, лишь бы прекратила. Сдерживаю себя: время-то на меня работает, скоро утро. То скачет птаха, а то нет — и долбежка треклятая то ускоряется, а то замедляется. То туда, то сюда. Туда, сюда… Вдруг — оборвалось. И вновь — беззвучие. Улетела? Долби уже, птица окаянная, сил нет больше тишину терпеть! Ну же!
А тут — шорх! — по самому полу, к дырке.
Стреляю на звук — попадаю: кто-то валится на пол, не добежав до нужника.
И начинается: шуршит со всех сторон, трясется, вскрикивает — будто и правда крысиное гнездо разворошили. Я стреляю. Стреляю.
А они в ответ — нет. Не бросаются с ножом, не лупят фомкой — просто бегут-спасаются. Трусы!
Я стреляю.
Самая возня — у отхожей дырки. Ее, видно, чьим-то телом заткнуло, и воры по очереди пытаются вытащить затычку, но сами там же от моих пуль и валятся, затор увеличивая.
Я стреляю.
Щелкает пустой барабан — в одной руке, затем в другой: кончились патроны.
Стою, жду.
И снова тихо вокруг — даже птаха проклятая не долбится в темя. И воздух воняет не сладостью, а порохом.
Конвоиры мои уже снаружи помогают — вытаскивают по очереди все тела на улицу.
Я в вагонной темноте заряжаю наганы — вслепую, давно научился.
— Командир, — зовут снаружи.
— Лампу сюда! — командую. — Может, внутри еще кто остался.
— Командир, — повторяют настойчиво.
Бестолочи!
Вылезаю и вижу: уложены тела вдоль поезда, головами к вагону, ногами к вокзалу. Не больше десятка. Все неподвижные: раненых нет.
— Что пялитесь? — ору. — Лампу несите!
Скоро несут. Но не в руки мне дают, а почему-то ставят к изголовью убитых.
У тех морды — грязью заляпанные, словно их башками в глину макали, и лиц не разглядеть. А конвойные таращатся на меня, будто чего-то ждут. Остолопы!
Хватаю лампу и возвращаюсь в вагон. Шарю по углам, по закоулкам, проверяю каждый закуток — но никого там не осталось, всё крысьё уже снаружи лежит, успокоенное. А вагон и правда битком набит какими-то ящиками, парочка раскурочены ворами. Я даже смотреть не стал, что внутри: мое дело — охранять, а не нос в грузы совать.
Когда вылезаю — светает уже.
— Молоток с гвоздями несите, — командую. — Сами-то не догадались? Выломанную доску заделать надо, иначе неловко получается.
Конвойные исполняют послушно: инструмент несут, дырку отхожую чинят. И зыркают на меня как на привидение.
А я сажусь напротив, на соседние пути, и труды их контролирую — смотрю, как солдаты мои поврежденное имущество починяют. На лежащие тут же крысиные трупы — не смотрю.
Прибегает начальник вокзала, обещает скоро подводу прислать и убитых забрать. И тоже пучит на меня глаза, как щука на плотву. Злюсь на взгляды эти особенные, но спрашивать первый не хочу.
Скоро уже и вовсе светло — утро. И замечаю я тут, что у одного из убитых ступня босая, — видно, потерял башмак в суматохе. А ступня эта неправильная какая-то, странная. В чем странность, не могу понять.
Подхожу ближе, сажусь на корточки рядом и рассматриваю. Пять пальцев, одна пятка — все на месте, как полагается. Ступня грязная, шершавая. И — маленькая. Вот что странно-то! Крошечная совсем. Подношу к ней свою ладонь, а рука моя рядом с той ступней — как великанская.
И лодыжка бледная, что из той ступни растет, под грязную штанину прячется — и та узёхонькая. И нога под штаниной — тонкая, палочкой. И куртка поверх штанов — едва над землей приподымается, до того плоское внутри нее тельце. И шея, что из куртки торчит, — цыплячья, в один ладонный обхват. А лицо над шеей — юное совсем. Детское. Даже не подросток лежит на земле — ребенок.
И другие тела рядом — тоже детские. Второе, третье… четвертое… девятое. Девять детей…
Девять детей лежат передо мной. Над ними, на вагонной стене, — ярко намалеванное солнце и надпись аршинными буквами: «Даешь бесплатное образование!» А над вагоном — настоящее солнце восходит. Смотрю я на это солнце — не сощурившись даже, в упор смотрю — и удивляюсь, что глазам не больно.
А когда опускаю глаза — детей уже нет. Унесли, говорят. Как унесли, если были только что рядом, я даже моргнуть не успел? Давно унесли, говорят. И вагона того, солнцем разрисованного, тоже нет. И эшелона агитационного. Давно отбыл, говорят. А что же в нем было, спрашиваю. Так шоколад же, отвечают. Пять тонн. У убитых лица этим шоколадом и были перемазаны. Куда же увезли все эти тонны, спрашиваю, из голодного-то города? Почему хотя бы часть не раздали здесь? И почему везли тайно, за маскарадом спрятавшись? На это уже не ответили.