Снова кидает в фонтан — уже не кость, а чистое мясо.
Деев не видит кусок, что шлепнулся ему прямиком на ногу и сползает сейчас по ботинку, оставляя жирный след, а только чувствует запах — свежая, хорошо проваренная с травами баранина.
И еще один кусок летит в Деева — уже не под ноги, а в грудь.
И еще один — в лицо.
Больше всего хочется поднять этот шмат и запулить обратно. Но будет это, пожалуй, последнее, что Деев сделает в жизни. А ему нужно — спасти детей.
— Если встречу тебя в бою — убью, — говорит Деев отчетливо, утирая с лица жирные разводы.
Говорит негромко, и за гомоном других голосов его слова слышны едва ли.
Ан нет, слышны — обнаружив, что шут подал голос, басмачи балабонят восторженно: экий выискался! Квакают и каркают на все лады, перекрикиваются, шлепая друг друга мясистыми пятернями по плечам. Делают ставки?
От костров подтягиваются зрители — посмотреть на представление изблизи. Толпятся на земляном краю фонтана рядом с конвойными, тарахтят на своем языке.
Деев поднимает ладонь — высоко поднимает, а все равно как из погреба к зрителям тянется, — и на мгновение гвалт стихает изумленно.
— Но сегодня я не воин, — продолжает в тишине. — Сегодня я везу пять сотен сирот в Са…
Не дослушав, зрители галдят вновь.
И бек не слушает. Подманив пальцем юнца на подхвате, распоряжается о чем-то, и тот кивает усердно, едва голова с шеи не падает.
Один из тринадцати, в шерстяном кафтане на персидский лад и клетчатом тюрбане, кричит зычно в собравшуюся толпу — и та отвечает ему дружным ревом. Как стая птиц перекликается в воздухе. Или гудят духовые в оркестре. Но — о чем гудят?
Все, что остается Дееву, это продолжать говорить, надеясь, что хитрый бек только делает отрешенное лицо, а на деле понимает по-русски хоть малость. И вникает — хотя бы чуть-чуть. И Деев торопится, говорит, пока не внесли по приказу начальника бочку соляной кислоты или еще какую гадость, чтобы усмирить болтливого пленника:
— Сироты эти умирают от голода. Половина их мусульмане, как и ты. Можешь им рубахи задрать и на концы обрезанные полюбоваться. Еще половина такие же крестьяне, как и…
Снова радостный рев: бек вытирает о полотенце руки, жирные после мяса, а полотенце-то — и не полотенце вовсе, а красное знамя!
— Еще половина такие же крестьяне, как и твои дехкане. А многие говорят на языке, похожем на твой. Их всех родили женщи…
Брезгливо смяв полотнище, Буре-бек бросает его перед собой. Остальные тянутся к знамени, едва на куски не рвут, — вытирают руки, самые догадливые сморкаются; возня, хохот, ликование.
— Их всех родили женщины, такие же, как твои жены. А лет этим детям столько…
Истерзанное знамя летит в фонтан, к недоеденному мясу и недоглоданным костям.
Не смотреть на поруганный флаг! Продолжать говорить!
— А лет этим детям столько, что все они могли бы быть твоими детьми.
Чего же хочет от него издеватель? Какая роль отведена Дееву в этом первобытном театре? Очевидно, роль без слов.
За дастарханом балагурят, возбужденные расправой над знаменем. И еще один из тринадцати, в черном турецком кафтане и желтой чалме, вздымает руки и кричит что-то воинственное — и толпа опять отзывается, опять ревом.
Уж не удачный ли бой сегодня отмечают? И не в нем ли добыто это знамя?
— Я долго думал и все понял, — настойчиво долдонит из ямы Деев, словно безумец, что сам с собой разговаривает. — Мы сбились с пути где-то в районе Арыси, ушли не на ту ветку. Ты же знаешь наверняка, где мы ошиблись, Буре-бек, твои янычары уже доложили. И про то, что взять у нас нечего, тоже знаешь. Ты ничего не сможешь взять, Буре-бек. Ты можешь только дать. Дай же! Последние годы ты отнимал жизни, и много. А теперь можешь жизнь подарить. Спасти…
Но все уже вновь тонет в ликующем гуле: по короткому знаку бека прежний юнец выводит к дастархану большого пса. А надета на пса рубаха советского бойца, с красными нашивками у во́рота и красной же звездой на рукаве. А на башке у пса фуражка с такой же звездой, веревкой потуже примотана, чтобы не падала. И даже тощее пузо обернуто несколько раз ремнем с пряжкой — одет по форме, только галифе с ботинками не хватает. Озирается пес на гогочущих людей, бьет лохматым хвостом и радуется всеобщей буйной радости.
— Спасти сироту — богоугодное дело. Спасти пять сотен сирот — это пять сотен богоугодных дел. Когда еще тебе выпадет такой случай, Буре-бек?