Значит, нужен ему Деев для чего-то. А для чего? Заложник из него никудышный — не стоит Деева жизнь ни гроша. Вся его сила и ценность — револьвер и мандат — из кармана вытащены. Властью не облечен. Знаниями ценными не обладает. Покровителей не имеет. Ноль Деев, пустышка без веса.
Почему же вчера бек не дал сотоварищам поглумиться над ним? Сам кости в Деева швырял — соратникам своим не разрешил. Сам пса убил, головы на подносах приказал вынести — а про Деева словно позабыл? Значит, нужен беку Деев — хоть и не понимает он в здешних языках ни бельмеса, хоть и слабый после пустыни, еле ногами перебирает — а нужен очень. Так нужен, что кормит его старуха крепким бульоном с мясом и густой крупой.
Нет, не убьют.
Вчерашний пес, должно быть, тоже так думал, когда баранину духмяную жрал…
Утром пришли те самые, в лисьих шапках. Долго трындели и сердились, поводя ружьями, пока Деев не сообразил: требуют на выход, и вместе с мальчишкой. Нащупал в темноте мелкое тельце, горячее уже который день, и понес на улицу.
Да, это был Загрейка. Но не тот, почти родной уже Загрейка, кого Деев знал и укачивал по ночам, а уродливый слепок со знакомого тела: шея вздута и пошла багровыми пятнами; руки-ноги, наоборот, отощали так, что впору за лежачего принять. Но главное — лицо. Не лицо, а яйцо всмятку: нос, губы, брови — все пучится, оплывает лиловым тестом, а вместо глаз — шматы сохлой крови.
Кто тебя так, мальчик?
Потому и бьешься в лихорадке столько дней, что организм твой крошечный с увечьем справиться не может. И нужен тебе не темный подвал и не бабкин черный отвар, а фельдшер Буг, самый настоящий и самый лучший из всех докторов, с самым большим на свете сердцем.
Деев нес искалеченное дитя и чувствовал, как горячими волнами поднимается в нем гнев. И бессилие: ни узнать виновника, ни наказать — невозможно. Смотрел угрюмо на конвойных: уж не вы ли постарались? Не ваши сотоварищи? Те и сами косились настороженно, озадаченные видом ребенка, которого будто с поля боя принесли.
Посадили Деева на арбу, с мальчиком в руках. Оглянуться не успел — получил мешок на голову, да еще и веревку поверх мешка, чтобы ветром не сдуло.
Поехали.
И ехали, полдня или больше, — арба с двумя пленниками и двое же конных сопровождающих. Деев слушал скрип колес по земле и шорохи пустыни: песка по песку, песка по полыни, песка по камням. Держал на коленях Загрейку, что едва шевелился от слабости, и думал одно: только не умри.
Если везут нас, мальчик, — долго везут, на ходкой арбе да ходовитыми конями, — не убьют, наверное. Может, на другую кочевку везут, или в деревню, или в город, а даже если и в горы, да куда бы ни было, — ты только не умри…
Заслышав запахи костра и звуки далеких голосов, понял: прибыли. Голосов этих было много, очень много, — тонкие, звонкие. Дети?
Его — Деева — дети?
Позабыв о конвоирах с винтовками, он принялся на ощупь сдирать с головы мешковину. Никто не мешал ему, не кричал сердито. Накрученная вокруг шеи веревка норовила затянуться и едва не душила, но он рвал ее во все стороны, как завязший в паутине комар, еще рвал и еще, драл узлы ногтями и наконец отшвырнул. И мешок отшвырнул — по глазам резануло ярким светом, а звонкие голоса зазвучали громче.
Где? Что?
Посреди пустыни.
Далеко впереди темная полоса — поезд. Вокруг муравьиная стая — люди.
«Гирлянда».
Не в силах больше сидеть на арбе, Деев спрыгнул и побежал. Оставляя позади Загрейку на повозке и конвоиров, едва ли быстрее самой повозки — побежал.
До «гирлянды» была еще добрая пара верст, но уже виднелась возле нее отчетливо белая россыпь — дети в рубашках. Деев перебирал ногами, едва отрывая башмаки от земли и не разгибая колен, — экономил силы. Силы все равно скоро кончились, но остановиться он уже не мог: тело само бежало вперед как заведенное.
Задыхался. Спотыкался. Но не падал. Бежал, бежал, пока впереди не раздалось истошное:
— Деев! Де-е-е-е-ев! А-а-а-а-а-а-а-а!
И все белое потекло к нему: все, что было у вагонов, и далеко от вагонов, и внутри вагонов, — сначала медленно, затем быстрее, приближаясь и оглушая:
— Де-е-е-е-е-ев! А-а-а-а-а-а!
И Деев бежал, пока текущий навстречу и ликующий белый поток не врезался в него десятком лиц, и еще десятком, и еще, облепил — руками, ногами, телами, рубахами — и завихрился вокруг, бурля и ширясь и с каждой секундой ревя громче:
— Де-е-е-е-е-ев!
Оглушенный, он тонул в этом водовороте, а со всех сторон говорило, смеялось, шевелилось и звало: