— Де-е-е-е-е-ев!
Мелькали по краю темные фигуры — сестры. Не лезли в поток — потому как перейти его вброд не получится, а надо ждать, пока схлынет, — и кричали ему что-то, и зажимали рты ладонями. Что ли, плакали? Одна фигура покрупнее — дед.
— Де-е-е-е-е-ев!
Гладил и обнимал — руки, лица, плечи, выбритые макушки, какое же все маленькое! — и прижимал к себе, и отпускал, и гладил новые, долго — пока они не отпустили его. Поток поредел и начал растекаться, еще горланя его имя, свистя, хохоча, скача и размахивая руками. И лишь тогда прорвались к нему сестры.
— Славный вы наш, дорогой, хороший человек! — приникли со всех сторон мокрыми щеками, лбами, тощими ключицами — к его к плечам, груди, спине. — Господи! Живой, целый! — плакали, не скрывая слез и размазывая слезы по его бушлату. — Мы ждали, мы знали! Сынок, товарищ, сыночка!
Деев гладил и обнимал опять — руки, лица, макушки — теперь уже не маленькие, а взрослые, наполовину седые.
Обнимал Фатиму.
Обнимал деда. Вернее, это дед его обнял — сжал по-медвежьи, притиснул к себе и держал, полминуты или даже целую. Деев стоял бы так до завтра — но начал задыхаться и высвободился.
— Там Загрейка, — сообщил фельдшеру.
Подвел к арбе, что уже успела достичь эшелона. Конвойные дожидались около.
— Кто его так? — Буг оглядывал распростертое на тележке искалеченное тельце и белел ноздрями. — Басурмане?
— Не знаю, — честно признался Деев.
— Вот звери. — Буг поднял мальчика и понес в лазарет.
С Белой не обнимались — жали руки. Молча, крепко. Еще смотрели друг на друга пристально. Иных вольностей себе не позволяли — ни поцелуя беглого, ни даже улыбки, — хотя находились в купе одни. По-настоящему одни: Загрейка не таился привычно под диваном, а лежал на лазаретной койке.
Комиссар сразу принялась докладывать начальнику эшелона, что случилось за время его отсутствия, — но докладывала странно: предельно кратко и опуская подробности, словно выдавала скупую стенограмму. Словно Деев и сам уже все знал.
— Дети и взрослые сыты. Как вы успели заметить, вполне бодры. Кормим дважды в день, рисом. Крупу доставили басмачи, пять мешков, и еще телегу винограда. Также доставили воду, питьевую и для паровоза.
Белая строчила словами, как телеграфная машина. Деев едва успевал укладывать факты в голове.
— Рельсы переложены. Эшелон развернут лицом к Арыси.
Когда успели? Еще вчера вечером стоял Деев перед Буре-беком, умоляя о помощи, а нынче уже — сделано? Задать вопрос не успел: комиссар спешила завершить отчет.
— Все умершие похоронены. Лежачих стало больше, но об этом лучше доложит фельдшер. Эпидемий в поезде не случилось, лазарет работает штатно. Также не случилось побегов и прочих чрезвычайных происшествий. Итоговая численность детей на сегодняшнее утро — пятьсот человек, ровным счетом. Если с младенцем, то пятьсот один. Из них триста девяносто восемь — наши, списочные. Остальные — подсаженные. Эшелон к отправке готов.
Все, закончила стрекотать.
Деев сидел на своем диване, водрузив локти на стол и уткнув лоб в ладони. Из последних сил напрягал мутную от усталости голову, но никак не мог сложить услышанное в ясную картину.
— Когда появились басмачи? — спросил наконец.
— В тот же день, когда вы за подмогой в пустыню убежали, — недоуменно дернула плечом Белая. — Сперва привезли воду и пищу. Затем стали перекладывать пути. Дело долго не шло, никак не могли согнуть рельсы для петли. Через пару дней притащили откуда-то уже гнутые — и смогли. А еще через пару дней привезли вас.
Вот оно как.
Пока Деев колобродил по пескам, Буре-бек поил и кормил его детей — рисом и даже чудо-ягодой. Люди Буре-бека несколько дней копали песок и укладывали шпалы, чтобы «гирлянда» могла вернуться на маршрут. Затем разбили в бою красных и отрезали им головы. А после привезли к эшелону Деева — без единой царапины, на персональной арбе.
Именно так.
— Скажите, Деев, — Белая смотрела внимательно, будто собираясь задать давно мучивший вопрос, — как вам удалось убедить этих дикарей и все объяснить? Вы же не говорите по-киргизски. А они не говорят по-русски — ни единого слова.
— Это не я.
— Перестаньте шутить! — рассердилась Белая. — Не смешно.
И правда: как же догадался Буре-бек, чем именно помочь?
А как можно было не догадаться? Если стоит в пустыне паровоз, без воды и угля, уткнув морду в оборванные пути, — что же тут непонятного? И если в вагонах лежат по лавкам дети и от голода превращаются в лежачих — что же тут непонятного? Ясно все, и яснее не бывает. Без слов ясно.