Он решил вести детей по городу один, без фельдшера и сестер и даже без комиссара. Впереди — разговор с заведующей детдомом. Сложный разговор. Или бой? Или осада? Как бы то ни было, помочь женщины не смогут, а помешать — очень даже. Потому справится сам. Пусть нынче повезет ему еще раз — в самый последний и важный раз.
И вот оно: Деев поднимает руку и коротко свистит, подавая сигнал «двинулись!». Сам идет впереди. За ним плотными стайками — дети. Замыкает колонну телега с лежачими и бегущая следом старая собака с сосками до земли. Пять сотен мальчиков и девочек молча уходят по перрону. Тысяча босых ног — пять сотен левых и пять сотен правых — бесшумно ступает по земле, удаляясь.
Сестры сделали пару шагов и остановились, будто привязали их к поезду невидимым поводком. Руки тянулись вслед уходящим, тянулись — но дотянуться уже не могли. Дети уходили от женщин, и женщины отпускали детей, понимая, что вряд ли увидятся вновь.
«Гирлянда» стояла на путях — тихая, с пустыми вагонами. Окна и двери раскрыты растерянно, внутри гуляет ветер. Машинист, желая дать последний дружеский знак, потянул рукоятку гудка. Прощального рева не получилось — паровоз уже остыл и сумел только судорожно вздохнуть.
Еще долго попадья шептала молитвы в поднятую ребячьими пятками пыль. Крестьянка сидела на вагонных ступенях, как курица на насесте, — поджав ноги и горестно нахохлившись. Портниха набрала полные ведра воды, чтобы вымыть пол, но почему-то легла на свою койку и лежала, слушая тишину.
А в кухоньке скулил от горя Мемеля. Его никто не ругал за чувства, и потому он мог бы наплакаться всласть. Но охватившая тоска щемила как-то особо — слезами не изольешь. Припав лицом к дверной щели, Мемеля смотрел на пыльное облако, в котором исчезли эшелонные дети, и только скулил.
— Отпусти меня домой, — сказал фельдшер Белой. — Я старый, больше с детьми не могу. Он пришел сразу, как опустели вагоны и лазарет, а через несколько минут и перрон. Сестры еще не успели высушить мокрые от недавнего прощания лица, а Буг уже стоял в дверях комиссарского купе.
— Почему не дождетесь начальника эшелона?
Белая сидела на диване и перебирала лежавший на столе хлам. Фельдшер шагнул в помещение и понял: это были предметы, отобранные у детей за время пути, — ржавые железяки, обломки бритв и стекла.
— Он будет меня уговаривать, и я соглашусь.
Все уже знали, что «гирлянду» не расформируют: назначена штатным эвакопоездом Казанской железной дороги. Впереди новые детские рейсы, много.
— А я — не буду? — Взгляд у Белой отстраненный и напряженный одновременно, словно думала о чем-то другом, а разговор вела с большим усилием.
— Даже если и будешь — тебе откажу.
Коротко кивнула: ясно.
— И сбежать в Казань хотите немедля? — не то поинтересовалась, не то сообщила утвердительно.
— Сегодня вечером отходит оренбургский. Дальше — на перекладных.
— Приковать к лазарету я вас не могу. А хотела бы! — Белая с чувством бросила в заплечный мешок пару отобранных со стола гвоздей и, помолчав, добавила, уже тише: — Дееву без вас трудно придется.
Сгребла остальной хлам ребром ладони в совок и отставила к стене.
А Буг возьми да и положи на освободившийся стол мандат: подписывай.
— И сестрам — трудно, — добавила со значением.
И, как будто не замечая бумагу, перебрала содержимое вещмешка. Затем — карманов бушлата. Затем — планшета.
Буг стоял набычившись и молча смотрел на лакированную столешницу, где светлел мятый бумажный лист.
— Послушайте, Буг, — сказала комиссар наконец, впервые за этот разговор глядя на фельдшера внимательно. — У всех бывают минуты слабости. Это не стыдно.
Выждала немного, затем достала-таки из кармана карандаш.
— Если передумаете, возвращайтесь в эшелон. — Подписала мандат. — На рассвете состав уходит в Бухару, забрать изюм и сушеные абрикосы для Поволжья. А затем обратно в Казань, за новыми детьми.
Не отвечая, Буг взял со стола бумагу, кивнул с благодарностью и пошел вон.
И только в коридоре понял, что все это время Белая укладывала вещи, словно тоже собиралась уходить.
А в коридоре ему встретилась Фатима.
Буга не заметила, хотя коснулась плечом, проходя мимо. Не замечала и того, что прическа ее пришла в негодность, — одна коса выпала из закрученных на затылке узлов и расплелась наполовину. Перекинув через локоть ветхое пальтецо, Фатима шла из вагона со спокойным, непроницаемым лицом — не глядя под ноги, не глядя в окна, да и никуда уже не глядя.