Это был калмыцкий мальчик, из приемышей. Монгольские глаза его были так узки, что казались двумя углем наведенными черточками, а лицо — плоское как блин. Деев не знал, умел ли мальчишка говорить до эшелона, — тот заговорил уже в «гирлянде», по-русски.
Ответил на улыбку Давыдовой — немедля. Она протянула к нему ладони — потянулся в ответ. Взяла на руки — прильнул к ней в то же мгновение.
Как шло этой женщине держать на руках дитя! Нескладная и непригожая, вряд ли знавшая когда-нибудь мужскую любовь и счастье материнства, с ребенком у груди она внезапно становилась выше всего суетного и плотского. С ребенком у груди она сама была — материнство, мудрое и вечное.
— Как тебя зовут? — продолжала улыбаться.
И малец улыбался — робко и с надеждой, все еще глодая от смущения пальцы.
Сдаст, понял Деев.
— Как же? — подбодрила Давыдова.
Малец вынул руку изо рта и тихо ответил:
— Искандер.
Поблагодарив его ласковым кивком и не спуская с рук, Давыдова повернулась к другому — тоже сидящему на телеге, с пухлыми южными губами и глазами-сливами.
— А тебя?
— Искандер.
К третьему:
— Тебя?
— Искандер.
— Искандер.
— Искандер.
— Искандер…
Когда заведующая, ссадив маленького калмыка на телегу, вернулась к Дееву, лицо ее было бледно от возмущения.
— Как не стыдно! Еще и детей подговорили!
— Не стыдно, — честно сказал Деев. — Не подговорил.
— Пройдемте-ка на минуточку, товарищ, — желая продолжить без свидетелей, мотнула головой к ближайшей двери.
За дверью обнаружилась одна из спален: среди гладких глиняных стен, разделенных редкими окнами, лесом стояли трехэтажные нары. Нижние ярусы деревянные, а верхние тряпичные, наподобие гамаков, — на все не хватило дерева. Печки видно не было, а тепло в комнате — было. Пахло мылом и свежей стружкой.
— Дети умирали в пути, и вы подсаживали беспризорников на освободившиеся места, — объявила Давыдова, как наотмашь хлестнула.
— Одного ребенка подсадил — младенца новорожденного, — уперся Деев. — Это я тебе уже рассказывал.
— Все врете! А я не умею. И должна доложить в Деткомиссию.
— Докладывай! — тогда уже и Деев — наотмашь. — Как ты их проверять-то собралась, хорошая моя? Родителей с Волги выпишешь, чтобы прокатились они из своих деревень к тебе в Самарканд и личности детей подтвердили?
Давыдова стояла, спиной прижавшись к прикрытой двери, освещенная косым вечерним светом. На покрасневшем от волнения лице ее Деев читал досаду и гнев. А еще — сомнение. Она понимала, что детей нужно взять, что из Самарканда зимой никуда им уже не уйти и что зима в горах и без крыши над головой — смерть. Боялась чего-то, бранилась, грозилась — но знала, что должна. И не с Деевым она сейчас спорила, а сама с собой.
— Ваш обман все равно раскроется, — сказала тоскливо, уже не нападая, а защищаясь, — при обратной эвакуации, весной.
— Нет никакого обмана! — Деев подступил так близко, что чувствовал запах ее тела: сухая трава и черное мыло, которым были выстираны занавески в комнате. — Да если бы и был, а через тот обман пять сотен детей зиму в тепле и сытости провели бы, разве ж это таким дурным словом называется?
— Именно это и называется демагогия! — Слова говорила суровые, но говорила с отчаянием и вжималась в дверь, будто падала без опоры. — В нее Деткомиссия не верит. И тройки судебные не верят.
Корчилась у двери, как приговоренный у стены.
Сейчас нужна была последняя капля — какое-то верное слово, или просительный взгляд, или иной душевный толчок, — чтобы заведующая сдалась.
— Ну а если бы и был тот обман, — тихо сказал Деев, словно сообщал на ухо доверительно, — это ж мой обман, мне и отвечать. Ты — никого не обманываешь. А вот ошибиться можешь.
Уже и не говорила ничего, только головой трясла мелко: нет, нет!
Как хотелось Дееву схватить женщину за рыхлые плечи и встряхнуть изо всех сил, чтобы голова эта трясучая о дверь хрястнула и перестала отнекиваться! Но нельзя было сейчас поддаваться гневу, а только уговаривать ласково, как испуганного ребенка, — и он крепился изо всех сил.
Плохо крепился.
— Ты зачем детьми занимаешься? — хотел еще добавить «курица», едва сдержался. — Разве можно с таким заячьим сердцем — к детям? С ними же характер нужен — тверже, чем на войне. А ты даже ошибиться боишься.
— Это вам, пролетариям, ошибаться дозволено, — ответила неожиданно жестко. — А мне — нет. Происхождение не позволяет.
Миг сомнения прошел — она все решила: лишних не возьмет.