И он решил: без ее согласия не уйдет.
Впечатал руки в дверь — аккурат с двух сторон от испуганного женского лица — и приблизил к нему свое.
— Родная моя, я привез тебе детей, — прошептал в дрогнувшие губы — отчетливо, по слогам. — Не козлят, не ягнят, не змеят — детей. — А под носом у нее мелкие усики, уже седые. — Это те самые дети, которых ты ждала. — В подглазьях лиловые жилки. — Они голодны и продрогли. Согрей их и накорми. — Белки за толстыми стеклами пенсне кажутся желтыми. — Прими их, пожалуйста, они теперь твои.
Слова закончились. Да и не было уже таких слов, какие могли бы рассказать, что у него внутри. Все слова уже были шелуха и прах. Не зная, что еще сделать, как ему все же убедить и победить эту женщину, Деев сжал ее голову, будто намереваясь расплющить в ладонях, и поцеловал в дергающиеся губы. На вкус они были — опавшая листва, сухая и вялая. А целовал он их так, словно была перед ним самая близкая и дорогая женщина, — нет, одновременно все женщины, которых когда-то любил и желал: и Белая, и Фатима, и бесстыжая кормилица из Тюрлемы, и добрая проститутка с Мокрой улицы в Казани, и жены мастеров из паровозного депо, за которыми подглядывал во время купания.
Наконец отнял губы. Отступил.
Вот оно как вышло.
Какой же я дурак.
Сделал еще шаг назад, и еще. Надо было что-то сказать обиженной им женщине — но просто сел на нары и спрятал лицо в ладонях. Надо было стыдиться мерзкого поступка — но стыда не было. Была только усталость — огромная, как воздух, — не этого длинного дня, а всех полутора месяцев пути. Придавленный этой усталостью, Деев сидел на лавке и не умел пошевелиться.
Давыдова стояла у двери, вытирая тыльной стороной ладони рот. Щеки ее при этом сминались крупными складками.
— Прости, — сказал Деев. — Прости… Я заберу всех, кого подсадил. Сто три человека, всех заберу.
Надо было вставать — за дверью ждали продрогшие дети, и возница с лошадью, и вся остальная жизнь, — но Деев продолжал сидеть, облепив череп скрюченными пальцами.
А Давыдова продолжала стоять. Подобрала болтающееся на шнурке пенсне, надела на нос и тут же снова стянула, убрала в карман.
— Все ты верно говоришь. — Деев решился поднять взгляд, но она смотрела куда-то мимо, в окно или в никуда. — За такой подлог лагерь схлопотать — проще некуда. Не имел я права тебя принуждать. Да еще и обманом. Прости. Но когда подбирал их по пути — верил, что здесь непременно возьмут. Умные товарищи говорили, что нет. А я же дурак, я верил, что да. Все, кто нам за эти полтора месяца повстречались, — а была их немалая армия, — все говорили «да». Не оттого, что я такой настырный или везучий, а оттого, что как-то же нужно людьми оставаться. Хоть и в кутерьме этой мясорубочной — а людьми.
Зачем говорил ей то, что она заранее отвергала? Но сейчас, когда обман раскрылся, почему-то стало очень важно сказать правду — и не просто сказать, а достать из себя сокровенное.
— Еще умные товарищи говорили, что я в этом поезде не детей спасаю, а самого себя. Что же, пусть и так. По мне, так лучше и не найти способа. По мне, так все, кто нам за эти полтора месяца повстречался, — все то же делали. Себя спасали. А ты женщина славная, хоть и с происхождением, больших грехов не имеешь, — тебе оно не нужно.
Давыдова так и не взглянула на него — как не было Деева в комнате.
Где-то в городе пели муэдзины, возвещая предвечерний намаз. Песнь была тягучая и унывная.
— Пойдем детей делить. — Превозмогая усталость, Деев поднялся с нар. — Они там босые, мерзнут.
— Что же вы будете делать с вашими? — спросила Давыдова в пустоту, замороженным голосом.
— Повезу обратно. Я добычливый, в пути прокормить сумею. А в Казани одну заведующую детприемником знаю, она приютит.
— Не надо обратно. Я возьму всех.
Давыдова пригладила волосы, поправляя сбившиеся пряди, оправила сарафан. Провела ладонями по лицу, снимая оторопь недавних минут. Сильная женщина. Зря ее Деев курицей мысленно обзывал.
— Если сегодня возьмешь, а завтра одумаешься и за дверь выставишь — лучше и не хлопочи, — предупредил. — Не отдам.
— До обратной эвакуации их дом здесь, — посмотрела на него строго, по-воспитательски, и голос имела уже не мерзлый, а вполне решительный. — Для всех пяти сотен. И этого вашего младенца прибавочного — тоже. У нас триста пятьдесят коек. На верхние места уложим по одному, а на нижние по двое — разместимся.
Да и вся она уже была — собранная, деловитая, как во время недавнего обхода во дворе. Вот оно как вышло: Деева расквасило в тюрю, а Давыдова напротив — бодра и командует.