— Все равно. По правде говоря, лечить бы мне лучше зверей. Меня в военной академии уже сколько лет место ждет — лошадиным доктором, в кавалерии. А я, старый дурак, все при людях, при людях…
— Что же тебе, конь милее человека?
— Во сто крат! Ветеринар кобылу вы́ходит — и та живет себе дальше, на радость хозяину, и назавтра опять сама под пули не лезет. А человек — еще как! Зачем я его латаю и штопаю, если завтра он сам же первый — в бой? Глядь — уже убит. Зачем я ему сегодня ногу пилю — без морфия, на живую, — если завтра в обоз бомба попадет и его разорвет?! И так — всю жизнь. Значит, и лечение мое было зря, и сам я тоже был зря…
— А лошадь кавалерийская, стало быть, от пули не гибнет?
— Гибнет. Но не по собственному желанию или собственной глупости — потому и жальче ее.
Стельная корова ударила копытом, и они притихли на минуту. Но оставить важную тему было нельзя, и скоро Деев засипел снова:
— Всю жизнь людей спасал — а туда же, жаловаться!
Отклика не было долго, и Деев решил уже, что Буг задремал посреди разговора. Хотел было толкнуть собеседника, но тот сам подал голос:
— Знаешь, для чего я в эшелон записался? Устал от войны. И от смерти устал. Думал, здесь-то — дети, радость, жизнь. Ни тебе пуль, ни осколков, ни рваных ран. Думал, здесь-то уж точно буду не зря. А тут такое…
— Ишь ты, радости ему захотелось! — не удержался, съерничал Деев. — Нервического ты склада, товарищ Буг, впечатлительный как барышня. Радоваться при коммунизме будем.
— Я не доживу. А очень хочется — не радости даже, а просто доброты.
— Глаза-то разуй пошире! Везде доброта. В сапогах дети пришли на вокзал, не босые, — доброта. В рубахах едут, не голышом, — опять доброта. И едут же в Туркестан — едут, а не в приемнике мрут, — снова тебе доброта! Мешки со спецпитанием, куры в корзинах, яблоня на крыше — всё доброта! Мало?
— Неправильная она, твоя доброта, внучек. Шиворот-навыворот.
— Мозги у тебя шиворот-навыворот! — от негодования деевский шепот сорвался в шипение. — Добрым быть — это тебе не слезы лить над бедными лежачими! А погрузить их в вагон — голыми, без еды — и отправиться в Туркестан! Добрым быть — это молока им в пути добыть и мяса! И довезти до Самарканда — всех, до единого!
— И мы с тобой сейчас, выходит, добрые? — спросил после длинной паузы Буг.
Не просто спросил — с подковыркой. Но Деева ехидством не возьмешь.
— Выходит, так!
— И человек этот, с железной рукой, кто разрешил нам тут излишками разжиться, — тоже добрый?
Опять спрашивал — как издевался. А Деев отвечал всерьез.
— Выходит, так!
— А девятого марта — что же он тут устроил, этот добрый человек? Когда он с тобой о том разговаривал, у него же спина закаменела, едва рубаху не порвала. Не про зерно сгоревшее он при этом думал, а про другое — такое, о чем даже и спрашивать не хочу, и знать.
А отчего же не хочешь-то, дед, подмывало спросить. Про то многие знают — и ничего, живут. Начальник ссыпного пункта здесь — самый обычный, не злее остальных. Ты же остальных-то не видывал! И девятого марта случилось не светопреставление, а подавление антисоветского бунта. Тогда по России бунтов полыхало — не счесть…
— И что с людьми теми сталось, которые девятого марта сюда с вилами пришли, — продолжал бубнить фельдшер в тишине, — против добрых питерских богатырей из продотряда, с винтовками и пулеметами, тоже не спрашиваю и знать не хочу.
А ты бы спросил, дед! А я бы тебе ответил, что были это не просто деревенские, а бабы. Дед, это был бабий бунт. Мужиков-то два года как по деревням не осталось — кого белые забрали, кого красные, а кого ЧК в заложники замели. И пришла девятого марта на ссыпной пункт сотня баб. Девки, старухи, молодухи на сносях — все пришагали. Дуры! Дуры набитые! У них дома дети малые по печам, по люлькам. А они — сюда. То и сталось, что получили они по заслугам — по глупости своей великой.
— И чем ты, внучек, добрый человек, здесь в тот день занимался, тоже не спрашиваю, — гнул Буг свое. — Ты же, когда сюда по лесу шагал, трясся весь, как от горячки. А когда мне про тот день рассказывал, аж почернел.
А ты бы и это спросил, дед! Что же ты боишься-то всего, как вша окопная! Ты же военный человек! Спроси — и я отвечу. Отвечу, что стрелял. Да-да, стрелял, как и остальные товарищи. Стрелял в баб. Они в тот день с ума сошли — не словно с ума сошли, а по-настоящему, взаправду сошли с ума. Я же видел их глаза и знаю, о чем говорю. Они были не люди, а стадо. Они бы нас разорвали. Мы поначалу не могли стрелять, никто — они сами, первые, на нас бросились. И стали рубить — косами, серпами. Ты видел когда-нибудь женщину, которая косой срубает мужику голову? Мы сперва прикладами защищались, потом штыками. Я хотел убежать в лес. Многие хотели. Но частокол высокий, не перемахнешь, а у ворот давка. Вот и бултыхались мы внутри этого частокола, как в котле, — с бабами секлись.